— Много, сынок, много. Точно и не знаю — не то восемьдесят семь, не то девяносто семь.

— Так на что ж вам по собраниям ходить?

— Праздник земли нашей чую.

А голос трембиты расстилается над селом, заглушая однообразный звон с почерневшей колоколенки. Не из царских врат — из покосившихся ворот церковной ограды выходит без шапки поп.

— Куда люди идут? — оторопело спрашивает он самого себя и оторопело смотрит на дорожку к церкви — на ней ни одного человеческого следа.

— Что же, батюшка, пойдем для самих себя обедню служить или гасить кадило? — спросил, едва не лопаясь от старческого возмущения, дьячок. — В церкви у нас один только воробей летает над святыми образами.

— А где же люди? Людей не вижу.

— Это, батюшка, нас люди не видят.

А людей уже не вмещает по-праздничному разубранный зал. Они теснятся на скамьях вдоль стен, в проходе, и даже на краешке сцены живописно расположилась маленькая группа гуцулов.

— Товарищи, так какие будут изменения и дополнения к порядку дня? — спрашивает из президиума Микола Сенчук.

— У меня будет дополнение к дневному порядку, — заявил, поднимаясь, Юрий Заринчук. — Перед тем, как записываться в колхоз, пускай еще кто-нибудь из делегатов расскажет о жизни в восточных колхозах.

— Да ведь, Юрий Петрович, об этом уж столько говорилось и на собрании, и во всех концах села, и в хатах!

— А может, не все люди с дальних вершин слышали?

— Все горцы слышали! — подтвердил Марьян. — Однако отчего ж и еще раз не послушать то, что идет из доброго края, от доброго сердца. Дурное я и один раз не стал бы слушать, а для хорошего у меня всегда душа открыта.

Снаружи входят Василь Букачук и Иван Микитей.

— Так примем дополнение?

— Всеми голосами! — отвечает собрание.

— Есть еще какие-нибудь дополнения или изменения?

— У меня есть хорошее изменение! — молодецки выпрямившись, заявил Иван Микитей. — Как дойдем до второго вопроса, до записи в колхоз, надо будет изменить состав собрания.

— Как изменить состав собрания?

— Выгнать богачей и келаря. Тогда станет свободнее в зале и на сердце. Верно?

Смех покрывает возмущенные выкрики кулаков.

— Люди! Неправильно говорит Иван Микитей! — вырывается у Василия Букачука.

— Как неправильно? — Иван растерянно посмотрел на друга.

— Зачем нам ждать до второго вопроса, когда эту погань и сейчас можно выгнать? Пускай не собирают наши речи для врагов!

— Выгнать!

— Вывести под руки!

— Нет такого права!

— А мы у вас и не спросим!

Иван Микитей, расталкивая людей, весело подошел к Палайде.

— Как, дяденька, сами дойдете до порога или пособить вам?

— Пошел вон, голяк залатанный!

— Сами убирайтесь вон! — отвечал Иван, схватив кулака за плечи. — Да поживей, пока мое колено вежливо не помогло вам выйти.

Молодые гуцулы ведут к порогу и Пилипа Нарембу, и Штефана Верыгу, и келаря. Юстин Рымарь, глядя на эту непривычную картину, не удержался:

— Как в песне: один ведет за рученьку, другой — за рукав. Хорошо, что и монаха туда же!

Веселый смех пронесся по залу, вырвался на улицу, и там как плетьми осек багровых от стыда и злобы богатеев.

— Вот так и из жизни выгонят, — лохматый Палайда нагнулся за палкой.

— Так надо поскорей что-то делать, настает наш черный день. — И Наремба тащит Палайду и Верыгу подальше от молодежи.

— Где же Бундзяк запропастился? — Палайда морщит лоб. — Обещал потопить все собрание в крови, а пока голодранцы без крови топят нашу честь и наше будущее.

— Может, милиционеры или эти басурманы перехватили его? Ишь, как сторожат! — Верыга кивнул головой в сторону молодых гуцулов.

— Эхо от выстрелов было бы слышно. Ночь морозная, — возразил Палайда.

— Пойдем на погост.

— Не рано ли? — Палайда впился взглядом в Нарембу и даже вздрогнул.

— Самое время! — Верыга захихикал.

Ночь проплывает в звездной тишине, и очертания гор легки, как рисунок пером.

Возле сельского исполкома четко вырисовываются фигуры молодых гуцулов. Они охраняют собрание.

Порой кто-нибудь из них не выдерживает — припадет к стеклу, и кажется, что и дышит-то он теми самыми словами, которые рождаются в душе всего села.