Эдвард почувствовал, какое впечатление произвело последнее заявление, и быстро поднялся.

— Итак, дамы и господа, полагаю, что настало время выпить кофе, и тогда вы сможете лично пообщаться с Флорентиной Каин, хотя уверен — вы уже поняли, почему мы считаем её тем самым человеком, который должен представлять в Конгрессе девятый округ.

В течение следующего часа Флорентина подверглась новому обстрелу вопросами на личные и политические темы, часть из которых, будь они заданы в неофициальной домашней обстановке, она нашла бы недостойными. Но Флорентина быстро поняла, что для государственного деятеля ничто не может считаться личным. Когда ушёл последний журналист, она без сил рухнула на стул.

— Вы были прекрасны, — сказала Джанет Браун. — Согласны, мистер Винчестер?

— Всё было хорошо, но не прекрасно, — улыбнулся Эдвард. — Но это я виноват в том, что не предупредил тебя о разнице между президентом частной компании и человеком, избирающимся на государственную должность.

— О чём это ты? — удивилась Флорентина.

— Некоторые из этих журналистов — очень влиятельные люди, они разговаривают со страниц своих газет с сотнями тысяч людей, а ты пару раз говорила с ними свысока. А с человеком из «Трибьюн» ты вообще обошлась грубо.

— Это не тот, что спросил меня про брюки?

— Тот самый.

— А что я должна была сказать?

— Обратить всё в шутку.

— Но в его вопросе не было ничего смешного, это он был груб!

— Возможно, но не он идёт на выборы, а ты. И не забывай, что его колонку каждый день читают в Чикаго более пятисот тысяч человек, включая и твоих избирателей.

— И чего же ты хочешь: чтобы я скомпрометировала себя?

— Нет, я хочу, чтобы тебя избрали. Когда ты попадёшь в Конгресс, ты сможешь всем доказать, что они были правы, голосуя за тебя. Но пока ты — никому не известный товар с массой факторов, работающих против тебя. Ты — женщина, ты — полька, ты — миллионерша. Такая комбинация может вызвать вокруг тебя огромную волну предрассудков и зависти среди простого народа. И чтобы ей противостоять, надо выглядеть весёлой, доброй, заинтересованной в людях, которым не досталось того, что имеешь ты.

— Эдвард, не мне надо выдвигаться, а тебе.

Эдвард покачал головой.

— Я знаю, что ты — более достойна, Флорентина, но тебе понадобится какое-то время, чтобы привыкнуть к новой обстановке. Слава богу, ты всегда быстро училась. Кстати, не могу возразить против чувств, которые ты выразила так многозначительно, но, если ты любишь цитировать политиков ушедших дней, не забывай и слова, которые Джефферсон сказал Адамсу: «Речь, которую ты не произнёс, не отнимет у тебя голосов».

И опять Эдвард оказался прав. В прессе появились разные сообщения о пресс-конференции, а репортёр из «Трибьюн» назвал Флорентину Каин наихудшей выскочкой-оппортунисткой из всех, кого он имел несчастье встречать в политике. Неужели в Чикаго не найдётся своего кандидата? В противном случае ему не останется ничего, кроме как впервые в истории газеты призвать читателей голосовать за республиканцев.

Флорентина пришла в ужас, но быстро свыклась с фактом, что эго журналистов гораздо чувствительнее, чем эго политиков.

Она поселилась в Чикаго, чтобы несколько дней в неделю встречаться с людьми, разговаривать с прессой, появляться на телевидении, собирать пожертвования. Даже Эдвард становился всё более убеждённым, что дело оборачивается в их пользу. И тут они получили чувствительный удар.

— Ральф Брукс? Да кто он такой, этот Ральф Брукс?

— Местный юрист, талантливый и очень амбициозный. Я всегда считал, что он целится на пост прокурора штата, а оттуда — на федеральный уровень судебной власти. Видимо, я ошибся. Интересно, кто подсказал ему эту идею?

— Он серьёзный соперник?

— Ещё какой! Местный парень, учился в Университете Чикаго, потом — в Йельской школе права.

— Возраст?

— Ближе к сорока.

— И, конечно же, он красив.

— Очень, — сказал Эдвард. — Когда он выступает в суде, каждая женщина в составе присяжных желает ему победы. Я всегда старался избегать противостояния с ним.

— А у этого олимпийца есть какие-нибудь недостатки?

— Естественно. Любой человек, занимающийся юридической практикой, не может не иметь врагов.

— И что мне говорить о нём?

— Ничего, — посоветовал Эдвард. — Если спросят, отвечай стандартно: говори, что это — демократия в действии, и пусть самый достойный или самая достойная из кандидатов победит.

— Но до праймериз осталось всего пять недель.

— Вполне разумная тактика: он думает, что у нас кончится пар. Но во всём этом есть один благоприятный момент: мистер Брукс сбил налёт самонадеянности с наших сотрудников. Все теперь знают, что придётся драться, а это станет хорошей подготовкой к нашей схватке с республиканцами.

Эдвард говорил уверенным голосом, и Флорентину это успокоило, хотя позднее она и пожаловалась Джанет Браун, что схватка будет чертовски тяжёлой. В течение следующих нескольких недель Флорентина узнала, что это будет за схватка. Куда бы она ни пришла, всё время оказывалось, что Ральф Брукс уже побывал там и уехал только что. Каждый раз, когда она делала заявление для прессы по какому-нибудь вопросу, оказывалось, что он высказался по тому же поводу за день до неё. Но по мере приближения праймериз она научилась воевать с ним его же оружием и наносить ему поражения.