— Смотри, скорей смотри!

Ян вздрогнул. Он сидел на полу. Она играла на гитаре, он слегка поддерживал ритм и чуть не заснул — и тут вдруг она резко, со звоном оборвала игру:

— Ты видел моего зверя-хранителя?

— Что?

— Посмотри! Вон там, на газоне.

Он никак не мог понять, о чем она, но когда подошел к окну, тут же увидел: по траве прыгал маленький зверек. После каждого прыжка он замирал, быстро оглядывался и делал новый прыжок.

— Белка.

— Бабушка Карин говорит, белки приносят счастье. Но этого-то бельчонка я сама выдумала. Могу, например, послать его на свободу. Смотри…

И в самом деле: белка тут же прыгнула в сторону ограды, в мгновение ока перелезла колючую проволоку, помедлила немного — и одним мощным прыжком, больше похожим на полет, перескочила на ветку дерева. Суетливо огляделась и исчезла в кроне.

— Вот так, на свободу… — Рами серьезно посмотрела на Яна. — Это никакая не белка. Это мои мысли, и теперь они на свободе.

Ян на секунду решил, что она шутит. Но Рами даже не улыбнулась.

Они стояли у окна, и Ян вдруг осознал, что она очень близко. Он почти налег на нее, чувствовал ее запах… травы, смолы и еще чего-то. Ему стало неловко. Надо что-то сказать.

— Значит, тебя… зовут Рами? И все?

— Раньше меня звали Алис, но Рами вполне достаточно.

Она отошла от окна, взяла пару аккордов на гитаре и посмотрела на Яна.

— Знаешь, что мы сделаем? — спросила девочка.

— Что?

— Дадим концерт. Еще немного порепетируем, а потом поиграем для привидений.

— Каких привидений?

— Для всех, кого здесь держат в плену.

Ян кивнул и подумал, что он-то себя пленником не ощущает. Наоборот, эта ограда — защита от остального мира.

Внезапно дверь открылась, и показалась черноволосая женская голова в больших блестящих очках.

— Алис?

Рами замерла и напряглась как струна. И правда — длинная, тонкая… как струна.

— Что? — спросила она еле слышно.

— Ты не забыла, что у нас сегодня сеанс терапии? В три часа.

Рами промолчала.

— Просто поговорим. Уверяю, ты почувствуешь себя лучше.

Дверь закрылась.

— Болтунья, — сквозь зубы сказала Рами. — Психобалаболка. Я ее ненавижу.

На пятое утро в Юпсике Ян сидел в своей комнате и продолжал серию о Затаившемся и Банде четырех. На постели комком лежала простыня. Сейчас она высохла, но когда Ян проснулся, простыня была мокрой.

На столе рядом дневник — тот самый, что нашла для него Рами. Он приклеил скотчем на обложке сделанный Рами поляроидный портрет и начал записывать. Все, что случилось за последнюю неделю, все, что говорила ему Рами, все, что пришло в голову ему самому. И вдруг оказалось, что исписано уже много страниц. Странно.

В дверь его палаты постучали. Он поступил так, как поступала в таких случаях Рами, — промолчал. Но дверь все равно открылась, и в щели появилась бородатая физиономия. Психолог по имени Тони.

— Привет, Ян. Нам с тобой надо поговорить.

— О чем? — Ян невольно напрягся.

— Об одном парне… зовут его, если не ошибаюсь, Ян Хаугер. — Тони улыбнулся в бороду. — Пошли в мой кабинет.

Ян остался сидеть за столом с карандашом в руке. Он помнил телефонные угрозы. Ничего он им не расскажет.

Но психолог спокойно ждал, и Ян в конце концов сдался.

Они прошли через столовую, откуда вела на второй этаж лестница. Через весь второй этаж тянулся коридор с бесчисленными дверьми служебных кабинетов по обе стороны. За одной из этих дверей и помещался кабинет психолога.

— Садись.

И, не дожидаясь, пока Ян опустится в кресло, уселся за письменный стол и начал перелистывать бумаги в какой-то папке. Ян посмотрел в окно. Небо было ясным и голубым, солнце то и дело вспыхивало в лужах талой воды на больничной парковке.

Психолог вдруг поднял на него глаза:

— А где ты взял снотворное?

Ян не ожидал такого вопроса и ответил автоматически:

— У мамы.

— А бритвенные лезвия? У отца?

Ян молча кивнул.

— Как ты думаешь… это надо толковать в какой-то степени символически?

— В каком смысле «толковать»?

Он и в самом деле не понял, что хотел спросить психолог.

— Ну… сам подумай, — Тони подался вперед, — то, что ты проглотил снотворное не чье-то, а именно своей матери, что ты раздобыл лезвия не где-то, а именно у отца… может быть, это был своего рода протест? Протест против родителей?