После конфет он читает им сказки, глаза у них начинают слипаться, и он укладывает их, несмотря на обычные протесты.

Четверть девятого.

Он садится в кухне. Подземный туннель манит его, но сегодня он туда не пойдет. Завтра, когда в прачечной никого не будет. Сегодня — только короткий визит в комнату свиданий. На этот риск он обязан пойти.

В половине одиннадцатого он поднимается на лифте. Оставляет дверь лифта приоткрытой, но это, судя по всему, напрасная предосторожность. В комнате никого нет, лампы погашены. Быстро подходит к дивану и откидывает подушку.

Конверт на месте.

На этот раз голубой и не такой толстый.

Восемнадцать писем. Ян сосчитал их, сидя за кухонным столом и прислушиваясь к мирному дыханию детей в спальне. Но ему интересно только одно письмо. Оно адресовано ему. «Яну», написано на конверте, и он торопливо рвет его, как дети рвут обертку на рождественских подарках.

Небольшой листок бумаги. Короткое послание, написанное карандашом, почти без нажима, тонкими, еле заметными линиями. Он читает и перечитывает странные слова:

Ответ. Ответ от Рами. Ян опускает письмо, пальцы его дрожат. Он смотрит в окно, видит мертвенный свет в окнах больничного коридора… и с трудом подавляет желание пойти туда прямо сейчас и разыскать палату Рами.

— Кит Мун на пару с Топпером Хидоном! [6] Ничуть не меньше! Классно звучишь, парень! — восклицает Реттиг. — Застрял в восьмидесятых.

Ян выбивает последнюю дробь на малом барабане и кладет палочки. Он просидел за ударными почти час, и музыка, как ни странно, заставила его забыть про письмо из больницы.

А тут еще Реттиг с его комплиментами… приятно, конечно, и Яну не хочется рассказывать ему про скверные новости из «Полянки».

Хочется, не хочется, но рассказать надо. Когда все уходят и в репетиционном зале остаются только он и Ларс Реттиг, Ян решается.

— Наш детский сад… подготовительная школа по ночам работать не будет. Ночные смены отменяются.

Реттиг собирает инструменты.

— Когда? — коротко спрашивает он.

— Скоро… На следующей неделе. Всех детей рассовали по приемным семьям.

— Я знаю.

— Но ты понимаешь, что это значит?

— Что?

— Это значит, что по ночам там никого не будет… Похоже, с письмами придется завязать.

Реттиг покачал головой:

— Подумай хорошенько, Ян.

— О чем тут думать?

— Что это значит, когда что-то закрыто?

Ян встал с табуретки, отложил палочки и посмотрел на руки. Надо же — даже мозоли натер.

— Это значит, что двери заперты и никто туда войти не может.

— Совершенно верно — без ключей никто и не войдет. Но ведь у тебя-то есть ключи к «Полянке»?

— Есть.

— Так в чем же дело? Самое важное, что «Полянка» пуста… Ночью там никого нет, правда?

— Ну, нет.

— И если у кого-то есть ключи от помещения, где никого нет, то в чем дело? От пустого помещения? Входи и делай что хочешь.

— Если нет наблюдения.

— Никакого наблюдения ночью за «Полянкой» не ведется. Я и есть наблюдение… — Реттиг застегнул футляр с гитарой. — Но паузу с письмами все равно придется сделать. У нас в Патриции через пару недель будут учения… отработка мер безопасности при пожаре, а это значит, полная неразбериха, пока все опять не устаканится.

Ян молча кивает, но думает он о другом. Странные звуки в бесконечных подвальных ходах.

— А подвалы в Патриции? Там что, никого нет по ночам?

— О чем ты?

Ян вовсе не собирается признаваться, что он там был.

— Доктор Хёгсмед говорил про подвальные коридоры… сказал, что малоприятное место.

— Доктор Хёгсмед — шеф, а что это значит, по-твоему? А вот что: доктор Хёгсмед не знает ни хрена. Сам-то он там и не бывал никогда. Ну, в лучшем случае, прошел метров пять.