— Это что?

— Прачечная. — Леген рисует стрелку. — Идешь в сушилку… ну, сушильную комнату. Там здоровенная дверь… идешь и идешь… но туда тебе не надо. Есть еще одна дверь, направо. На склад… — Он обводит один из прямоугольников с таким нажимом, что карандаш ломается. — И вот тут-то и можно подняться наверх.

— Лестница?

— Не-е. Не лестница. Старый лифт. Идет прямо в отделения. Но про него мало кто помнит.

Ян рассматривает небрежный рисунок со следами жира от рук Легена.

— В прачечной люди… и охранники.

— Только не по воскресеньям. По праздникам в прачечной никого нет. Тихо и пусто. Можно кататься вверх и вниз сколько душе угодно.

И Леген в первый раз за все время разговора смотрит Яну в глаза. Внезапно Ян понимает, что это именно он, Леген, катался на этом лифте «сколько душе угодно». И еще он понимает, что между ним и этим неопрятным стариком возникло своего рода взаимопонимание. Двадцать восемь лет в Санкта-Психо. За такой срок можно выучить все двери, все коридоры и тупики… каждый квадратный сантиметр.

И наверняка он встречался со многими пациентами. Видел, говорил, думал об их судьбах.

— А вы пользовались лифтом?

— Иногда.

— По воскресеньям?

— Иногда.

— Встречались с кем-то?

Леген кивает. По лицу его видно: он очень хорошо помнит эти встречи.

— Женщина?

Леген опять кивает, на этот раз медленно и печально.

— Очень красивая. Красавица, можно сказать… Но в душе у нее был ад.

Больше вопросов Ян не задает.

Женщина-инспектор как уставилась на Яна своими ярко-зелеными глазами, так и не отводила взгляд за все время разговора. Она сидела за столом Нины Гундоттер, и вид у нее был такой, будто это не Нина, а она заведует садиком.

— Вы кого-то видели в лесу?

— Вы имеете в виду — кого-то из взрослых?

— Детей, взрослых… кого угодно. Помимо вашей группы — вас, вашей напарницы и детей.

Ян, честно глядя ей в глаза, сделал вид, что пытается припомнить. Конечно, можно было бы придумать… какая-то тень, мелькнувшая в ельнике, кто-то проводил детей жадным взглядом… но ведь речь идет о похищении, и он не хотел, чтобы его имя связывали с каким-то выдуманным им же самим похитителем.

— Я никого не видел… но слышал что-то. Какие-то звуки.

— Звуки?

Зачем он это ляпнул? Никаких звуков он, конечно, не слышал, но теперь ничего не остается, как продолжать.

— Да… хруст веток, будто кто-то зашевелился в ельнике. Я решил, что это зверь.

— Какой зверь?

— Не знаю… я его не видел. Косуля. Или лось.

— Одним словом, какой-то крупный зверь?

— Именно так, крупный зверь. Но не хищник.

Ее зеленые глаза округлились.

— Хищник? В каком смысле — хищник?

— Есть же у нас хищники в лесах. Их так не увидишь, они сторонятся людей, но есть же и рыси, и медведи, и волки… нет, волки вряд ли, у нас на юге волки вряд ли…

Ян почувствовал, что его понесло, что он болтает только ради того, чтобы скрыть страх. Закрыл рот и виновато улыбнулся.

Вопросов больше не было.

— Спасибо. — Зеленоглазая инспекторша пометила что-то в блокноте.

Ян поднялся:

— А лес прочесывать продолжим?

— Пока нет. Вертолетное наблюдение и точечные операции.

— Мне бы хотелось чем-то помочь, — сказал Ян, пытаясь понять, что означают на полицейском языке «точечные операции».

Он вышел из комнаты и посмотрел на часы. Двадцать минут третьего. Скоро сутки с того момента, как Вильям залез в бункер и Ян запер его там.

Будто год прошел.

Нина и все остальные, и из «Рыси» и из «Бурого медведя», собрались в воспитательской. Почти не разговаривали, но лица напряженные. Ждали. Похоже на поминальный кофе. Сигрид на месте не было — после допроса она сказалась больной и ушла домой.

Допрос… а ведь это был настоящий допрос. Он чувствовал себя совершенно измученным. Полиция видела посылку с шапочкой, ищут похитителя… но на него-то подозрение не падает? Или?

Он тоже налил чашку кофе, сел и постарался расслабиться. Солнце зашло за тучи. Смеркаться еще не начало, но дело шло к сумеркам.

Второй вечер Вильям проводит в лесу. Второй вечер, потом будет вторая ночь.

— Как ты, Ян? — тихо спросила одна из воспитательниц.

Он вздохнул:

— Ничего.