В герусии по этому поводу было объявлено тайное заседание. Нарушая все традиции, старейшины и эфоры ушли с праздника, чтобы послушать рассказ Агафона об увиденном. Любопытство их было подогрето такой фразой:

«Я ничего не утаю от вас, только вы, уважаемые, не считайте, что я лгу или тронулся рассудком».

Пришёл в герусию и царь Леонид, заняв своё место на троне Агиадов. Стоявший рядом трон Эврипонтидов пустовал. Царь Леотихид на днях уехал в Коринф, чтобы принять участие в съезде представителей городов, образовавших Эллинский союз.

По обычаю, перед тем как отвечать на вопросы эфоров, Агафон должен был поклясться на внутренностях жертвенного животного, что будет рассказывать только о том, что видел своими глазами. Однако эфоры пренебрегли этой процедурой, зная по опыту о правдивости Агафона.

Лазутчик вышел на середину небольшого квадратного зала с круглым отверстием в потолке для выхода благовонного дыма. Свет, струившийся из небольших окон, падал прямо на Агафона, который был похож на бродягу в своём запылённом выцветшем плаще и стоптанных сандалиях. Его лицо было опалено, чёрные вьющиеся волосы топорщились.

— Боги свидетели, у меня была возможность убедиться в могуществе и благородстве персидского царя, — так начал Агафон свой долгий рассказ об увиденном.

Сначала старейшины и эфоры внимали Агафону в глубоком молчанки, словно оцепенев от услышанного. Когда он начал перечислять разноплеменные войска Ксеркса, описывая в подробностях одеяние и вооружение каждого отдельного отряда, старейшины стали переглядываться между собой, всё больше мрачнея. Тревога была написана и на хмурых лицах эфоров. Шло время, истекая капля за каплей в клепсидре, стоявшей в углу на подставке. Агафон монотонно и неторопливо, с присущей ему дотошностью, продолжал перечислять азиатские племена, собравшиеся под знамёнами персидского царя. Иногда, кроме численности того или иного отряда, в памяти Агафона всплывало имя какого-нибудь военачальника, с которым ему удалось перекинуться несколькими фразами, либо название местности, откуда пришли азиаты, поразившие его своим внешним видом. Иногда Агафон делал паузу, чтобы припомнить какую-нибудь подробность или важную деталь. При этом он морщил лоб и прижимал кулак к подбородку, глядя себе под ноги прищуренным взглядом. В такие минуты никто не ронял ни слова, ни звука, как будто эфоры и старейшины все разом лишились дара речи. И только когда Агафон упомянул о том, что во время перехода от Сард к Геллеспонту персидское войско, остановившись на ночлег, досуха выпило реку Скамандр, у кого-то из старейшин вырвался невольный возглас изумления.

А кто-то из эфоров воскликнул:

— Такого не может быть!

— Я видел это собственными глазами, — произнёс Агафон, бросив холодный взгляд в сторону эфоров. — Могу поклясться чем угодно!

В конце своего рассказа Агафон дал подробное описание мостов, соединивших Азию с Европой. По одному из них ему самому удалось перейти с азиатского берега на фракийский. Рассказал Агафон и о персидском флоте.

— Одни только финикийцы выставили триста триер, да египтяне выставили двести кораблей, самых больших в персидском флоте. Киликийцы снарядили сто триер, а их соседи ликийцы — пятьдесят. Ещё сто пятьдесят кораблей пришло с Кипра. Карийцы выставили семьдесят триер. Памфилы привели тридцать кораблей, столько же азиатские дорийцы. Ионийцы снарядили больше ста триер. Жители Троады выставили сто кораблей. Эолийцы выставили около двадцати. Пятнадцать триер пришло к персам с острова Лесбос. С острова Лемнос пришло десять триер. Пять триер выставил остров Фасос.

— Это только боевые корабли, — подытожил Агафон. — Ещё у Ксеркса есть больше трёхсот грузовых судов и пентеконтер [182] .

Когда лазутчик умолк, в герусии несколько долгих мгновений царила глубокая тишина. Все опасности, пережитые в прошлом, все беды, грозившие Лакедемону до сего дня, ныне казались ничем по сравнению с тем гигантским валом, который надвигался с Востока и грозил захлестнуть Элладу. Рассказанное Агафоном до такой степени потрясло воображение старейшин и эфоров, что когда царь Леонид заговорил о том, что сколь бы многочисленно ни было воинство Ксеркса, это воинство всё равно состоит из обычных смертных людей, которых можно победить в сражении, на Леонида воззрились как на сумасшедшего.

— Победить Ксеркса невозможно! — удручённо промолвил кто-то из старейшин. — Спартанцам остаётся лишь доблестно пасть в битве всем до одного.

— За что же боги разгневались на нас? — печально спросил другой голос.

— Не о гневе богов надо думать, но о том, как отразить нашествие Ксеркса, — раздражённо бросил Леонид. Однако царя никто не слушал. Старейшины, перебивая друг друга, обсуждали, куда отправить феоров, в Олимпию или Дельфы. Запрос для оракула должен быть один: есть ли спасение для Лакедемона от надвигающейся опасности?

Лишь двое из старейшин, соглашаясь с Леонидом, настаивали не на посылке феоров к оракулу, а на подготовке войска к походу. Это были Евриклид и Дионисодор. Но их голоса тонули в разноголосье тех, кто в отчаянии уповал лишь на помощь богов.

Эфоры и вовсе покинули заседание, заявив, что любые обсуждения предстоящей войны с персами преждевременны. Сначала нужно дождаться возвращения Леотихида из Коринфа.

Вслед за эфорами покинул герусию и Леонид. Вечером в его доме состоялся своего рода тайный совет, на котором кроме царя присутствовали Агафон, Сперхий и Мегистий.

Агафон утаил от эфоров и старейшин свою встречу с Демаратом. Он сделал это намеренно, не желая бросать тень на царя Леонида. Демарат предлагал Леониду сделать всё, чтобы спартанцы не поддержали афинян в их войне с персами. За это Демарат обещал милость царя царей и сохранение трона Агиадов.

Всё это Агафон передал Леониду у него дома в присутствии Мегистия и Сперхия.

— Демарат не скрывал своей уверенности в том, что в скором времени он опять станет царём в Лакедемоне, — сказал Агафон. — Но при этом я не заметил у него злорадства.