— В случившемся нет твоей вины, друг мой, — сказал царь. — Аполлон Пифийский ясно дал понять спартанцам, что гибель их царя послужит спасением Лакедемону. Это моя судьба. Я хочу, чтобы ты рассказал эфорам и старейшинам обо всём здесь случившемся...

— Нет, Леонид! Не проси и не настаивай, — твёрдо промолвил Мегистий. — Я не покину тебя. Твой жребий — это и мой жребий. Но если ты хочешь оказать мне услугу, тогда отправь гонцом в Спарту моего сына.

К тому времени Ликомед уже вернулся из Этолии, куда посылал его Леонид за помощью. Этолийцы обещали прислать войско в Фермопилы, но только после окончания Олимпийских игр.

Наскоро перекусив в кругу своих гиппагретов, Леонид вызвал в свою палатку Ликомеда и Аброника, командира афинской пентеконтеры, стоявшей на якоре недалеко от Фермопил.

Царь протянул Ликомеду бронзовый жезл с крошечной фигуркой богини Ники на конце, предварительно сняв пергаментный свиток, на котором был записан приказ эфоров о защите Фермопил.

— Передашь «Нику» эфорам, — сказал Леонид. В просторечии спартанцы называли жезл «Никой». — Также захватишь с собой мой царский штандарт. Не хочу, чтобы боевое спартанское знамя угодило в руки варваров. Скажешь эфорам: их приказ выполнен. Теперь иди, Ликомед. Аброник перевезёт тебя на своём корабле в Опунт. Дальше ты дорогу знаешь.

— Царь, но почему я? — дрогнувшим голосом спросил Ликомед.

— Так распорядился жребий, — солгал Леонид. — Пойми, кто-то должен сделать это. В твоей доблести я не сомневаюсь. Ступай.

Ликомед вышел из палатки, не скрывая досады на лице.

— Царь, на моём корабле хватит места для всех раненых, — сказал Аброник.

— Раненые спартанцы никогда не покидают своих соратников, — промолвил Леонид. — Они либо вместе со всеми возвращаются победителями, либо вместе со всеми погибают. Таков военный обычай Лакедемона.

— Царь, я имел в виду тяжелораненых, — заметил Аброник. — Тех, кто не могут держать оружие в руках. Они ведь только обуза.

— Ты хочешь сказать, что тяжелораненые лакедемоняне могут попасть в плен к персам, — понимающе покивал Леонид. — Не беспокойся, друг, у нас в обычае добивать своих раненых, если нет никакой надежды на победу. В Лакедемоне всех их будут считать доблестно павшими.

Аброник был потрясён услышанным.

— Царь! Но разве в Спарте не воздадут почести твоим тяжелораненым воинам, если они вернутся домой? Разве их раны не служат доказательством их доблести? Зачем идти на такие крайности, убивать своих же соратников, когда есть возможность их спасти?

Леонид, помолчав, сказал:

— Спартанцев с юных лет приучают к тому, что боевое подразделение, будь то лох или эномотия, есть нечто нерушимое. Поэтому всякому спартанцу запрещается покидать боевой отряд, в каком бы бедственном положении этот отряд ни оказался. Либо победить всем вместе, либо всем вместе погибнуть. Таков наш закон. Чудом уцелевший спартанец или бежавший с поля битвы по возвращении в Спарту лишается гражданских прав, от него отворачиваются родственники и друзья. К нему прикрепляется позорное прозвище «задрожавший». Смыть такой позор можно, только проявив неслыханную доблесть в сражении, а больше никак.

Аброник, у которого просто не было слов, лишь молча качал головой.

«Так вот на чём основано военное счастье лакедемонян, — думал он. — Победа или смерть! Как просто. И как жестоко».

— Даже если бы я преступил этот суровый закон и позволил тебе переправить тяжелораненых в безопасное место, всё равно ничего хорошего не получилось бы, друг мой, — продолжил Леонид. — Спасённые тобой раненые спартанцы покончили бы с собой при первой же возможности. Ведь для каждого спартанца бесчестье страшнее смерти.

Аброник взирал на Леонида с невольным уважением. Он впервые в жизни видел человека, державшегося с таким спокойствием перед лицом неминуемой смерти. Афинянин поражался обычаем лакедемонян ставить воинскую честь выше страха перед смертью.

— Царь, что мне передать Фемистоклу и Еврибиаду? — спросил Аброник, задержавшись у дверного полога палатки.

— Передай им, что до сумерек мой отряд и феспийцы, пожалуй, продержатся, — сказал Леонид...

В палатку, где лежали тяжелораненые спартанцы, пришёл Тимон, посланный Агафоном. Тимону было приказано оборвать жизнь у шестерых соратников, в числе которых был и его давний друг Эвридам.

Тимон вошёл в душный полумрак палатки, где витал тяжёлый запах засохшей крови и лечебного дёгтя, которым смазывали раны.

— Можете уходить, — сказал он троим илотам, служившим лекарями в отряде Леонида.

Илоты, менявшие повязку на голове одного из раненых, прервали свою работу.

— Совсем? — уточнил старший из лекарей.

— Совсем, — ответил Тимон и вынул из ножен короткий меч. Прихватив свои нехитрые пожитки, илоты торопливо покинули палатку. Тимон, посторонившись, дал им пройти.