При последних словах Мегистий посмотрел на Леонида и его брата, которые ели чёрную похлёбку с не меньшим аппетитом, чем Ликомед.

Леонид кивнул Мегистию, тем самым давая понять, что его отвращение к пище нисколько не оскорбляет ни Клеомброта, ни его самого.

— Я слышал о знаменитой похлёбке из бычьей крови, которую приготовляют только в Лакедемоне и больше нигде, — заявил Симонид. — Я хочу её попробовать.

Мегистий едва не подавился косточкой от оливы.

— Ты с ума сошёл! — зашипел он. — Эта пища не для твоего желудка!

— Я не могу, оказавшись в Спарте, не попробовать чёрную похлёбку, — гордо произнёс Симонид, любивший эффекты.

— Противиться желанию гостя — да ещё такого гостя! — мы не можем, — сказал Леонид, обращаясь скорее к Мегистию, нежели к Симониду, он кивнул Ликомеду. Тот вылил из котла остатки похлёбки в глубокую тарелку и осторожно, чтобы не расплескать, поставил её перед Симонидом. Клеомброт, не скрывая уважения к такому поступку, протянул ему медную ложку в виде львиной лапы.

Мегистий, видя, что Симонид погрузил ложку в чёрное варево, демонстративно отодвинулся. При этом на лице у него появилось насмешливо-язвительное выражение: ты хотел этого, приятель, вот и получи!

С непроницаемым лицом Симонид отправил ложку в рот и проглотил её содержимое. Перед второй ложкой он откусил большой кусок ячменной лепёшки, который вдруг колом застрял у него в горле. Мегистию пришлось похлопать друга по спине, чтобы он не зашёлся в кашле.

– — Теперь ты убедился, что я говорил тебе правду, — не без ехидства заметил Мегистий, когда Симонид немного отдышался.

— Убедился, — промолвил Симонид, помешивая ложкой в своей тарелке.

Несмотря на все усилия, больше трёх ложек ему осилить не удалось. Он был вынужден признать своё поражение, отодвинув от себя тарелку с чёрной похлёбкой.

Однако решимость Симонида попробовать исконное спартанское блюдо произвела благоприятное впечатление на Леонида и его брата. Они рассказали, что вот так сразу ещё никому не удавалось съесть даже полтарелки знаменитого супа. Самих спартанцев приучают к нему постепенно, начиная с четырнадцати лет, а женщин и вовсе не принуждают питаться этой похлёбкой.

— Похлёбка из бычьей крови — еда для воинов, — сказал Симониду Клеомброт в конце трапезы, когда на столе стояли фрукты и вино, на три четверти разбавленное водой, в чернолаковой ойнохое [81] . — Эта похлёбка быстро восстанавливает силы и надолго утоляет голод. Однако в походах мы её не едим, дабы секрет приготовления не достался чужеземцам.

— Повара, которые готовят чёрную похлёбку, не имеют права покидать Лаконику, — добавил Леонид.

Когда за окнами сгустились сумерки, в помещении зажгли светильники. Во время недолгой паузы, возникшей в разговоре, до слуха Симонида вдруг донёсся нежный женский голос, поющий жалобную песню под переборы струн. Встрепенувшись, поэт завертел головой: песня звучала где-то совсем рядом.

— Это поёт Горго, моя жена, — сказал Леонид.

— Какое дивное пение! — восхитился Симонид, знавший толк в музыке. — Царь, не покажется ли это дерзостью с моей стороны, если я попрошу твоего дозволения пригласить Горго сюда к нам. Пусть она споёт для нас.

— Твоя просьба выполнима. — Леонид велел Ликомеду пригласить Горго в мужской мегарон.

Едва тот скрылся за дверью, как Клеомброт спросил, обращаясь к Леониду:

— Пожелает ли эта гордячка петь для нас? Я не уверен, что Горго вообще к нам выйдет.

— Прибежит! — усмехнувшись, промолвил Леонид. — Примчится, когда узнает, что здесь находится сам Симонид! Вот увидишь.

Прошло совсем немного времени. У оставшихся в мегароне даже не успела завязаться новая беседа, как Ликомед вернулся обратно.

— Где же Горго? — спросил Клеомброт.

— Переодевается, — коротко ответил Ликомед и вновь занял своё место на скамье у стены, на которой были развешаны щиты, мечи и копья.

— Значит, царица порадует нас своим присутствием, — проговорил Клеомброт с оттенком лёгкой язвительности. — Это благодаря тебе, Симонид. — Он повернулся к кеосцу. — Да будет тебе известно, что жена Леонида обожает поэзию. Поэты для неё просто высшие существа!

— Что ж, я рад слышать это, — улыбнулся Симонид.

Ему пришла на ум шутка про поэтов, услышанная в Афинах. Симонид не преминул пересказать её своим собеседникам, чтобы разрядить то напряжение, какое возникло после слов Клеомброта.

Смех, звучавший в мегароне, был так заразителен, что Горго в нерешительности замерла на месте.

Леонид, подойдя к жене, представил ей Симонида, сделав широкий жест в его сторону.

Поэт поднялся со стула.

— Приветствую тебя, Симонид, — сказала царица, при этом её щёки слегка зарделись. — Для меня большая радость встретиться с тобой.