Шрифт:
Опечаленные и раздосадованные Леотихид и Ксанф собрались уходить. Но внезапно на пороге появилась Горго. Она пришла на помощь Леотихиду и его другу, когда узнала цель их визита. Горго не без труда, но всё-таки убедила Дафну пойти в натурщицы к живописцу.
Когда Леотихид и Ксанф ушли, Горго принялась недовольно выговаривать подруге:
— Ну что ты изводишь себя, Дафна. Сними же наконец эти чёрные одежды! От такой печали у тебя могут появиться морщины на лице. И ладно бы только это. У тебя может пропасть молоко, ведь ты кормящая мать. Вспомни, Сперхий запретил тебе долго горевать о нём. Если смерть всё равно неизбежна для всякого человека, то лучше принять это неизбежное зло с пользой для отечества, чем, доживя до старости, стать обузой самому себе и государству. Это слова твоего мужа.
Дафна ничего не сказала на это, но взглядом дала понять, что станет бороться со своей печалью и снимет траурные одежды.
Время после полудня наполняло всё вокруг какой-то сонной неторопливостью; утренняя суета и толчея на рынке и центральной площади Спарты сменялись тишиной и безлюдьем. Люди спешили подкрепиться вторым завтраком. Старейшины расходились по домам, как и прочие государственные сановники. И только эфоры трапезничали у себя в эфорейоне, ибо так полагалось по закону.
Позировать Ксанф пригласил Дафну в дом Леотихида, где были созданы все условия. Сначала Ксанф сделал наброски углем и мелом на широкой грифельной доске. Художник заставлял Дафну, сидевшую на стуле, то повернуться лицом, то сесть вполоборота, то поднять голову повыше, то опустить глаза к полу... Наброски с грифельной доски Ксанф перерисовывал на тонкую деревянную доску, используя при этом чёрную тушь. В руке художника появлялась то заострённая палочка наподобие стиля, то маленькая кисточка, то другая палочка с широкой лопаточкой на конце.
Дафна, позировавшая художнику с самого утра, к полудню почувствовала, что у неё ноют спина и шея и сильно устали плечи от неподвижного состояния, в котором ей пришлось сидеть несколько часов подряд, глядя в одну точку и не смея пошевелиться.
В полдень Ксанф сделал перерыв. Дафна отправилась домой. Сесть за стол в доме Леотихида она наотрез отказалась. Дафна рассудила: довольно и того, что она, оставив своё дитя на служанок, выполняет все капризы живописца, с которым еле знакома. К тому же она не желала встречаться с женой Леотихида, к которой испытывала давнюю неприязнь. Глупость Дамо была заметна ещё с отроческих лет, теперь же проявлялось и непомерное зазнайство, поскольку та стала царицей.
Полуденную трапезу Дафна разделяла с Горго, которая пришла навестить маленького Сперхия.
Подливая подруге козьего молока в глиняную фиалу [130] , подкладывая ей ломтики сыра, Горго в шутку назвала её Деметрой, всё ещё не вышедшей из образа скорбящей матери, у которой похитили дочь.
— Отбрось печали, дорогая моя, — молвила Горго. — Волею великодержавного Зевса Аид, похитивший Персефону [131] , раз в год будет отпускать свою пленницу из преисподней в мир живых. И ты обретёшь свою дочь, милая Деметра. Так улыбнись же!
130
Фиала — неглубокая круглая чашка для питья.
131
Персефона — дочь Зевса и Деметры, богиня мёртвых. Аид похитил Персефону и увёл её супругой в подземное царство. Тронутый печалью Деметры, Зевс разрешил, чтобы половину года Персефона проводила с матерью.
— Лучше скажи, как сделать, чтобы Аид хотя бы ненадолго отпустил ко мне Сперхия из царства мёртвых, — невольно вырвалось у Дафны вместе с тяжёлым вздохом.
— Опять ты за своё! — нахмурилась Горго. — Перестань терзать себя, подруга! Это не совет, а приказ...
После трёх дней позирования Дафне было позволено взглянуть на рождающуюся под кистью художника картину.
На большой гладкой доске, покрытой бледно-серой грунтовкой [132] , Ксанфом были сделаны выразительные наброски яркими, пахнущими толокняным маслом, красками. В центре была скорбящая Деметра в длинном тёмном пеплосе, на неё падала тень от стройного кипариса. За спиной богини виднелись белые колонны и двускатная крыша храма; горизонт замыкали холмы, поросшие густым лесом.
132
В Древней Греции живописцы писали свои картины не на холсте, а на широких тонких досках.
Придирчивый взгляд Дафны не нашёл ни малейшей погрешности в работе живописца. Деметра как две капли воды была похожа на неё, хотя черты лица, некоторые элементы причёски богини ещё не обрели полной законченности.
— А ты говоришь, что мне не идёт траурное одеяние, — заметила Дафна находившемуся тут же Леотихиду, горделиво кивнув на картину.
— Это сюжет, милая, — глубокомысленно сказал Леотихид, — сюжет, выбранный художником. Реальная жизнь гораздо многограннее и жёстче приёмов искусства, вот в чём дело. По сюжету, ты прекрасно смотрелась бы и в облике амазонки [133] , убивающей своего врага. Однако попробуй пройдись по улицам Спарты в залитой кровью одежде, с окровавленным мечом в руке, и на тебя все вокруг станут взирать не с восхищением, а с опаской.
133
Амазонки — мифические женщины-воительницы, жившие в Малой Азии.
Дафна невольно задержала взгляд на Леотихиде, рассуждение удивило её. А она-то считала Леотихида пустозвоном и недотёпой. Выходит, не зря Ксанф советуется с ним как с равным себе художником. Видимо, Леотихид понимает в живописи не меньше Ксанфа, если выдаёт подобные рассуждения.
В то утро Дафна, как обычно, отправилась позировать. Ей в уши назойливо лез глухой стук телег, на которых периэки ехали в Спарту торговать. Дафну обгоняли не только повозки, но и всадники. От лошадиных попон нестерпимо разило потом. Звучали громкие мужские голоса, то и дело раздавался смех, когда неожиданно встречались посреди улицы давние знакомцы. Весь этот поток приезжих двигался по главной улице Спарты к агоре.