Читали приговор военного трибунала.

Расстрел!

Офицеры расходились. Многие шагали молча, угрюмо…

Утром меня и замполита вызвали к командующему. Генералы Гартнон, Бочкарев, полковник Линев молча смотрели на нас, стоявших навытяжку перед ними.

После долгого молчания Бочкарев с горечью сказал:

–  Перед нами выбор: расстрел или штрафная рота.

Командир полусогнутым костлявым пальцем ударил по столу.

–  Пусть и они думают!
– кивнул на меня и Рыбакова.
– Завтра в десять ноль-ноль быть здесь. Скажете свое мнение: расстрел или штрафная рота.

Тянусь к очередной папиросе.

Петуханов… Волгарь, красив как черт, не из робких. Кое-кто из офицеров уверен: не поднимется на него карающий меч, смягчат приговор - пошлют в штрафное подразделение. А там он не пропадет - не из таких!

А из каких? Что я знаю о нем? Инициативный дежурный по полку, опытный ротный офицер… А под глазами мешки - пьет… И та ночь… Молоденький солдат, мертвым лицом уставившийся в небо. Молоко еще на губах не обсохло. В атаку таких с умом посылать надо - их часто убивают в первом бою…

Ничто не остановило Петуханова… «Меня гнать нельзя - мне сам генерал Толбухин орден вручал… Могу быть счастливым от самого себя!» Не это ли преувеличенное представление о значении собственной личности, о том, что ему все позволено, все доступно, и полное равнодушие к чьей бы то ни было судьбе, кроме своей, привело его к такому трагическому финалу? Ведь он не только человека убил, нет - он замахнулся на полк, на своих товарищей - офицеров-фронтовиков, многие из которых пролили кровь на поле боя, а теперь учат солдат военному мастерству…

Думаю, думаю… На руке тикают часы. Снял их, сунул под подушку. Затихли все звуки, лишь где-то далеко за балкой ухает сова… Не спится. Сел, обняв колени, смотрю в черный угол землянки. Сижу так долго-долго, в смутном состоянии между явью и сном.

Торопливо накидываю на плечи шинель и выскакиваю на полковую линейку. Метрах в пятистах - землянка майора Астахова. По годам он старше меня, опытнее. Тогда, на толоке, показался мне человеком независимым, мыслящим самостоятельно. Как он решает судьбу Петуханова? Его он наверняка знает лучше меня.

–  Разрешите, Амвросий Петрович.

–  Одну минуту, оденусь.

–  Ненадолго загляну.
– Откидываю плащ-палатку, закрывающую вход в землянку.

Астахов зажег свечу. Он в гимнастерке, которую наспех натянул на себя, в кальсонах; тощие ноги свисают с высокого лежака.

–  Позвольте одеться, я так не могу.

–  Извините.
– Я отвернулся.

Он быстро оделся.

–  Все в порядке, Константин Николаевич.

–  Трудно, Амвросий Петрович… Завтра ждут, что я скажу о Петуханове. Вот побеспокоил среди ночи, не обессудьте…

–  Я закурю, пожалуй.

Он пальцем вытер запекшиеся уголки губ, потянулся к кисету, скрутил козью ножку. Докурил ее до конца, смял окурок. Молчит…

–  Я, конечно, понимаю, - начал я, - то, что совершил Петуханов…

–  А если понимаете, товарищ подполковник, так в чем же тогда сомневаетесь?

–  Боюсь высказать поспешное, неправильное мнение…

–  Считаете, что трибунал допустил ошибку?

–  Но тогда почему некоторые офицеры сочувствуют Петуханову?

–  Их не так уж много. Одни за себя стоят - за право застольного приятельства. Другие жалеют. У нас любят жалеть. Жалеть куда легче, чем понять, что стоит за таким трагическим случаем, и принять правильное решение… Прошу прощения, товарищ подполковник, но уже далеко за полночь…

На рассвете услышал голос замполита:

–  К тебе можно?

–  Заходи.

Лицо у Рыбакова серое, под глазами черные круги.

–  Что сегодня скажем, командир?

–  А вот так: у командарма каждый выложит свое. Ты - свое, я - свое.

–  Разве так можно? Мы же в одной упряжке…

–  В одной, верно. Только ты к своему хомуту давно притерся, а на моей шее кровавые ссадины…

Рыбаков взял со стола стакан с водой, отхлебнул глоток и поперхнулся. На глазах выступили слезы.

–  Я со всей ответственностью заявляю: мы обязаны дать Петуханову возможность кровью искупить свою вину. Главное в жизни каждого человека - не совершить ошибку, исправить которую невозможно!
– Замполит со страстью, которой я в нем не подозревал, наступал на меня.
– Ты же знаешь Петуханова. На нем нельзя ставить крест!

–  А поймут нас те, кому завтра шагать в бой, простят нам того, убитого? Штрафной - это ведь все-таки помилование…

–  Я лучше тебя знаю полк!

–  Знал бы - человека в полку не убили бы.