–  Вот что, старина, пойди в приемно-распределительный батальон и разыщи ефрейтора Касима Байкеева.

–  Ась?

–  Запиши: ефрейтор Касим Байкеев.

–  Та запишу.
– Из кармана достает огрызок карандаша, слюнит его - на губах остаются две лиловые полоски, - пишет на листке из ученической тетради: «Касим Байкий».

Я прилег, задремал. Сквозь дрему услышал робкий стук.

–  Заходите.

Вишняковский; вид убитый.

–  Прошу отправить меня в армейский резерв…

–  В отставку?

–  Так точно…

–  Не выйдет, майор.

–  Двенадцать рот не одену.

–  Через пять дней доложите о том, что полторы тысячи комплектов солдатского обмундирования лежат на полковом складе. Не сделаете - резервом не обойдетесь. Работали в Одессе?

–  Заведующим обувным магазином.

–  Как торговали?

–  На доске Почета бывал…

–  Почетную доску не обещаю. У вас сын, Валерий Осипович?

–  Шестнадцать годков, товарищ подполковник. В Самарканде сейчас.

–  Вы отец. Вы должны понять, все понять!

Вишняковский как-то по-домашнему спросил:

–  Мне присесть?

–  Садитесь, Валерий Осипович.

Сидел он на краешке стула, пальцы по-стариковски лежали на округлых коленях.

–  Так почему не оденете? Тылы же армейские подтянулись.

–  Идут эшелонами, но расхватывают все доставленное в момент.

–  А вы ждете, пока вам на блюдечке преподнесут?

–  Нахальства не хватает, да и запасному полку в последнюю очередь…

–  Запомните, товарищ майор, тот бочонок спирта и бут вина я прощаю, но если повторится нечто подобное - под суд. Идите к армейским интендантам, кровь из носа, но все, что положено солдату, дайте. Отправили бы вы своего сына на смертный бой разутым и раздетым? Между прочим, китель на вас, брюки, сапожки - картинку рисуй!… Вы меня поняли?

–  Понял, - убитым голосом сказал Вишняковский и тихо прикрыл за собой дверь.

Не справится. Надо подключить тяжелую артиллерию. Иду в штаб, связываюсь с членом Военного совета армии.

–  Ты, Тимаков?
– голос генерала Бочкарева.
– Как там еще у тебя? Гранаты перестал кидать?… Слава богу!… Замполит - помощник?

–  Сработаемся, товарищ генерал.

–  Уже легче. Так, что тебе нужно?

–  Полк раздет и разут. Армейские интенданты снабжают нас в последнюю очередь. Я не выпущу ни одного солдата без положенного обмундирования.

–  Меня в интенданты просишь, что ли?

–  Помощи прошу, товарищ генерал.

–  Ладно.
– Он положил трубку.

На другой же день к нам прибыл начальник отдела вещевого снабжения армии полковник Роненсон, рыжий, длинный как коломенская верста. Глаза косят.

–  Ты знаешь, кто такой майор Вишняковский?
– спросил меня.
– Нет, ты не знаешь!

Исподлобья смотрю на тыловое начальство.

–  Да, да, Вишняковского любой комполка… Ты знаешь, за что он получил орден? Думаешь?

–  Я думаю о гимнастерках и солдатских кальсонах со штрипками. Гарантируете?

–  На войне гарантируют одно - подчинение младшего старшему.

–  Только потому и имею честь лицезреть вас у себя в полку!… Благодарю за это генерала Бочкарева.

–  Э, а мне говорили, что в Крыму веселый народ.
– Шея полковника побагровела, рыжие ресницы часто заморгали. Однако нервы у него крепкие. Улыбнулся: - В германскую воину я делил селедки. И, понимаешь, никто не хотел хвосты. Так они оставались у меня. И кормил господ офицеров свежим мясом, поил смирновской водкой. Ты же кумекаешь: мужик любил селедочные хвосты.

–  Это что, притча о спирте и вине?

Роненсон тяжело вздохнул.

–  На этот раз обойдемся без селедочных хвостов. И заметь, у полковника Роненсона пять тысяч дел и еще одно. Роненсон у тебя, - значит, будут кальсоны со штрипками!

* * *

Полк одевался и обувался.

Весна поднимает небо. Оно голубеет, голубеет, и солнце медленно плывет над кудрявыми холмами. От Просулова во все стороны разбегаются молодеющие лесные полоски, оберегая черные дороги от палящих лучей.

На западе темнеет туча, четко отделенная от неба, никакой опасности пока не предвещая.

Маршевые роты получают сухой паек. Солдаты сбились кучами, курят. Парнишки в новеньких гимнастерках, в обмотках, которые то и дело разматываются. Младшие командиры, незлобно поругиваясь, учат солдат азбуке.

С Леонидом Сергеевичем лежим на травке. Я держу на вытянутой ладони божью коровку и все хочу, чтобы она добралась до кончика пальца. Так нет, проклятущая, ползет в противоположную сторону.