Шрифт:
– Довольно, начштаба, - потребовал я.
– За организацию пьянки…
– Какой же пьянки?… Подумаешь, собрались трое друзей…
– За организацию пьянки, за допущение производства самогона - вы же знали, знали об этом!
– я отстраняю вас от должности начальника штаба полка!
– Это мы еще посмотрим!…
– Нечего смотреть, Сапрыгин. На вашей совести кровь Петуханова, - отчеканивая каждое слово, сказал Рыбаков.
Сапрыгин пришпорил коня и скрылся в темноте.
Старший лейтенант Краснов сдал батальон и приказом командующего был назначен командиром штрафной роты, куда и отбыл без промедления.
23
Их - одна тысяча, живых, молодых, радующихся и порою грустящих, устающих донельзя, с сильными телами, здоровыми желудками, жадными озорными глазами. Они втянулись в ритм полевой жизни, загорелые и поджарые, шагают по стерне, выбивая тучу пыли. И думка у всех одна - скорее к финалу.
Их надо выстроить на полковом плацу, показать самому командарму: вот они, тысяча сержантов. Вчера они еще были солдатами. Трудно им было, ох как трудно! Но они не жаловались - понимали. Торопились. Сам видел, как делали зарубки - еще день учебы прочь!
Ах, как мне хочется отправить их на фронт - одетых по форме! В полковом складе есть для них все. Только вот обувка - обмотки с ботинками. Где же мне взять тысячу пар хотя бы кирзовых сапог? Из Вишняковского больше ничего не вытрясешь. Слава богу, в котлах приварок.
Роненсон?
Вишняковский шепнул мне:
– У товарища Роненсона есть в заначке настоящие курсантские сапоги, еще довоенные.
Как бы его разоружить? Попытка не пытка, уха не откусят - поехал на поклон.
– Крымская твоя душа, за счастьем приехал?
– встречает меня Роненсон.
– Знаете, о чем я думаю, товарищ полковник?
– Горячо пожимаю ему руку.
– В той артели, откуда ты, нет шикарных сапог?
– Да вы же провидец!
– Что ты с меня хочешь? Я уже волнуюсь.
– Всего тысячу пар яловичных.
Роненсон ухватился обеими руками за рыжую голову и оглашенно закричал:
– Ты, Тимаков, думаешь, что я из Ленинграда еще до войны перекачал к себе фабрику «Скороход»? У него тысяча мальчиков, и каждый хочет быть красивым, а с Роненсона - три шкуры! Как в Одессе, да? Так вот, будут твои мальчики фигилять в новых сапожках, И не потому, что ты такой красивый.
– Так почему же?
– Потому что знаю: сейчас ты сядешь на свой драндулет и, как челночное веретено, туда-сюда, пока не вытряхнешь из меня душу…
– Не представляете, как обрадуются выпускники. Спасибо!
– Присылай своего помпохоза с девичьими щечками…
* * *
Рыжее, с кустами засеребрившейся полыни поле, а вокруг деревья - тополя, акации, запыленные до самых макушек. Десять дышащих и одинаково зеленых, как клеверные делянки перед косовицей, колонн, щедро залитых лучами сытого августовского солнца, застыли в ожидании. От надраенных до ослепляющего блеска медных труб отскакивали лучи, словно выстрелы.
Я волнуюсь и проклинаю Касима, перекрахмалившего подворотничок, - обручем стянута шея.
Секундная стрелка еще раз обернулась вокруг своей оси.
– Едут!
– крик издалека.
Мгновенно одернув китель, шагнул к колоннам:
– Равняйсь!
«Виллис» остановился под ближайшим деревом. Из машины вышли командующий и член Военного совета.
– Смир-рно! Товарищи офицеры!
Ступнями ощущая такты встречного марша, глядя прямо на генерал-полковника, замечая на его морщинистом лице мельчайшие складки, даже седой волосок на кадыке, иду навстречу, В трех шагах замираю:
– Товарищ генерал-полковник! Выпуск младшего командного состава армейского запасного стрелкового полка в составе тысячи сержантов по вашему приказу на смотр выстроен! Командир полка подполковник Тимаков!
Лицо генерала хмурилось. Он сухо поздоровался с командованием полка и шагнул к колоннам.
От шеренги к шеренге, от сержанта к сержанту, чуть ли не каждого - с головы до ног. И ни слова. Лишь бросил:
– Ишь ты, в яловичных сапогах, черти!
Солнце бьет под лопатки, подворотничок до удушья стянул шею, объятое тревогой и усталостью тело отяжелело, а конца молчаливому смотру не видно, как и генеральской силе, которая будто и не расходовалась: гартновские глаза зорки, шаг твердый, фигура - как несгибающийся ствол сосны.
Потеет генерал Бочкарев; мой Рыбаков ни жив ни мертв.
Обойдена левофланговая колонна. Командующий кашлянул в кулак, отошел в сторону.
– Что умеют?
• - Что положено по программе ускоренного курса!
Бочкарев, потирая рукой усталое лицо, спрашивает у меня:
– Далеко учебное поле?
– Ты, Леонид Прокофьевич, обожди.
– Худое лицо генерала разглаживается, молодеет.
– Поют, подполковник?
– Поют, товарищ генерал.
– Строевую обожаю, но настоящую, чтобы… Взводом споешь?