–  Крохотный.

–  Что требуется?

–  Разрешения ваши, товарищ подполковник, товарищ майор.

–  Так получай мандат, можем самый большой! По четырнадцать часов в сутки солдаты пузом землю гладят, на пять верст вокруг изрыли ее. Соки выжимаем… Нюх у тебя, бедовая голова, есть? Чем пахнет?

–  Наступлением.

–  В точку! Так подкорми, христом-богом прошу! Весь передний край Степной армии твой и переправа твоя. Подбирай дохлых битюгов, тащи в мыловарню!

22

Комбат Чернов встречает меня и замполита вежливо, официально. Не распахивает своей замкнутости, даже когда мы с Рыбаковым откровенно радуемся слаженному маршу курсантской роты «на встречный бой».

Короткий привал, и батальонная труба уже зовет на строевой плац с препятствиями. Чернов с секундомером стоит на возвышенности - плотный, с фуражкой, слегка надвинутой на прямой лоб, - и негромким голосом отдает самые неожиданные команды. Воспринимаются они будущими младшими командирами с готовностью: ползут по-пластунски, в полном боевом берут с ходу бум, перепрыгивают через заборы, выкладываются до последнего, будто и не знают усталости.

Прощаясь с Черновым, говорю ему:

–  Спасибо, капитан.

–  У меня просьба, товарищ подполковник: после выпуска сержантов откомандируйте меня в боевую часть.

–  За этим дело не станет - не за горами дни, когда весь полк станет боевой частью!

Вечерело, было душно. Мы наискосок пересекли площадь. Навстречу женщина с полными ведрами. С доброй улыбкой провожает нас.

–  К счастью, командир!

–  А ты какого счастья хочешь, Леонид?

–  Сию минуту - самого маленького: искупаться в ставке.

–  Ого, давать чуть ли не пятиверстный круг!…

–  Что ты, можно напрямик переулком, там мостик наладили.

–  Тогда айда!

Идем, хатенки сжимают нас с двух сторон, ветки хлещут по лицам. На самой окраине Рыбаков придержал дончака.

–  Слышишь, поют?
– Показал на хатенку с закрытыми ставнями.

Рвется наружу песня «Ой ты, Галю, Галю молодая, пидманулы Галю, забралы з собою…».

–  Ведет никак Шалагинов?
– Я спешился.

–  Куда ты? Постой, потом выясним!

–  Ну, знаешь!
– Я перемахнул через забор, поднялся на крылечко, тихо налег на входную дверь.

В небольшой комнате с нависшим потолком за столиком, крытым клеенкой, при желтом свете свечи сидят Шалагинов и Краснов. На почетном месте, под иконами, начальник штаба полка Сапрыгин. Закрыв глаза, он густо басит.

–  Товарищи офицеры!
– вскочил Краснов.

Песня оборвалась. Головы, как по команде, повернулись к нам. Первым пришел в себя Сапрыгин:

–  Милости просим, Константин Николаевич, и тебя, Леонид Сергеевич.

На столе бутылки с мутноватой влагой, закуска - не объешься: репчатый лук, редис, сухари. Я взял бутылку, плеснул самогон на стол, поднес свечу - вспыхнуло синее пламя.

–  Крепак!

–  Точно, с налета берет!
– Встряхнув укороченным чубом, из-за стола вылез Шалапшов.

–  А как похмеляться, комбат?

–  Рассольчик, как рукой…

–  Что же вы нас с замполитом обошли?

–  Да вот поминаем нашего друга Петра Петуханова… Сороковой поминальный сегодня…

–  Капитан Шалагинов, сядьте!
– крикнул Сапрыгин!

–  Нет, я скажу… Вам, товарищ подполковник, подавай шагистику да дыры в черных мишенях…

–  Приказываю всем разойтись!
– с неожиданной твердостью сказал Рыбаков.

–  Начштаба и комбату Краснову остаться!
– приказал я, Только захлопнулась за Шалагиновым дверь, я повернулся к Краснову:

–  Где самогонный аппарат?

Он подавленно молчал.

–  Я сейчас по тревоге вызову роту и прикажу обыскать винный завод. Где самогонный аппарат? Ведите!…

Краснов молча повернулся к выходу и как-то не по-военному засеменил вперед нас…

* * *

…Мы шли в три коня - Рыбаков, Сапрыгин и я. Небо затянуло тучами, посыпал мелкий дождик. Молчали до самого лагеря.

Сапрыгин, прощаясь, сказал:

–  Ну и лихо вы взяли в оборот Краснова, Константин Николаевич, в один момент раскололся!

Я молчу.

–  Чего дурачком прикидываешься? Ты-то про все знал, - оборвал его Рыбаков.
– Неужели так-таки ничего не понял.

–  Понять-то понял, но не все принять могу.