Ждем второй час. Генеральский адъютант обнадеживает:

–  Непременно примет.

Правильно говорят: штабисты выигрывают или проигрывают бой до его начала. Судя по напряженному генеральскому лицу, по твердому его взгляду и решительным жестам - он как-то уж очень быстро спрятал оперативные карты, которые лежали на столе, - тут проигрывать не собираются.

Валович откинулся на спинку венского стула:

–  Что нужно?

–  Прошу придать на день-другой артиллерию, танковую группу и разрешить совместное учение с боевой стрельбой.

Генерал погладил бритую голову, чихнул.

–  Где, когда?

–  За Просуловом, пять километров восточнее лагеря.

–  Не разрешаю. За каждый выстрел отвечаешь головой. В тылу тишина. Запомните - тишина!

–  Обкатка необходима, - вставляет слово Ашот.

–  Согласен.
– Генерал достает карту.
– При тебе, подполковник, двухверстка? Разворачивай. От Просулова веди линию на север до отметки сорок восемь и семь десятых. Нашли? Тут можете пострелять сколько душе угодно.

–  Там тылы другой армии и даже другого фронта, товарищ генерал.

–  Это уж наша забота. Танки не дам, а с артиллерией так: свяжитесь с командиром Шестой бригады РГК и с командиром Двести тридцать четвертого иптаповского{1} полка. Они жаждут взаимодействия с пехотой. Все!

…Мы пробились через скучные заросли ивняка и вышли на поле с пологим скатом в нашу сторону, напоминавшее правый берег Днестра. Струи воды стекали с плащ-палаток - только что отбарабанил дождь. Начштаба Татевосов откинул капюшон, осмотрелся.

–  По-моему, то, что надо нам, товарищ подполковник.

–  А как артиллерия?
– спросил я у командира гаубичного полка РГК.

–  По мне что ни хата, то и кутья, - стреляю с закрытых позиций. Что скажет мой собрат по оружию?
– Он кивнул на командира иптаповского полка майора Горбаня.

Горбань, с ног до головы закутанный в плащ-палатку, посмотрел на небо, будто там и была самая главная позиция для его шустрых пушек. Покосился на всех и промолчал.

–  С тобой не соскучишься.
– Полковник-артиллерист подтолкнул Горбаня в бок.

Мы тщательно выбирали поле для учения с боевой стрельбой. Еще раз согласовали взаимодействие и решили к рассвету сосредоточиться на «позициях».

…Полевой телефон связывал меня со всеми подразделениями полка, а рация - с артиллеристами. Торопится минутная стрелка. Рыбаков, присев на корточки, поглядывает на меня. Его волнует мое решение: я приказал пехоте идти за огневым валом, держа минимальную дистанцию от него - метров сто. Он умолял:

–  Может, двести, а? Черт его знает, как стреляют эти пушкари…

–  А ты у них узнай, Леонид.

–  Узнаешь! Один хвастун, другой молчун…

Я еще раз в бинокль рассматриваю поле - ни души; подразделения хорошо замаскировались.

Рыбаков делает еще одну попытку:

–  Увеличьте дистанцию, христом-богом прошу!

Ашот смеется:

–  Как говорит цыган: небитый - серебряный, битый - золотой!

Минутная стрелка приближается к двенадцати… Я швыряю в небо красную, затем синюю ракеты. И все поле сразу же вздрагивает от рева семидесяти пяти орудий - от полковой пушки до гаубицы РГК.

Снаряды ложатся все ближе к «переднему краю». Огневой вал плотнеет, выравнивается, становится сплошной стеной.

Десять минут дрожит древнее поле, потом я, прижимая телефонную трубку к уху, командую:

–  Первый, в атаку!

–  Есть!
– Это голос комбата Шалагинова.

Захлебываются станковые пулеметы, а черная завеса над «передним краем» растет, растет…

–  Пошли, пошли!
– кричит кто-то рядом.

Я вижу первую цепь - изломанную, кое-где разорванную.

–  Первый! Что они у тебя, кисель хлебают? Перебьешь людей! Выравнивай!

Слежу в бинокль: комбат Шалагинов выскакивает с наблюдательного пункта, от него связные бегут в роты.

Приказываю артиллеристам:

–  Перенести огонь на сто метров в глубину!

Огневой вал медленно-медленно начинает уходить дальше, а первая цепь пехоты, ускоряя ход, «штурмует» вал. За ней идет вторая, черновская.

В считанные секунды артиллеристы меняют прицел, и снаряды ложатся между первой и второй цепями.

Напряжение нарастает. Все бинокли - на атакующих.

–  Молодцы артиллеристы!
– кричу от души.