— Давай, давай, Татьяна, соглашайся, а то некогда мне. Меня народ ждет…

— Тогда и Мишку надо ввести, — поставила Танька свои условия.

— Да ну его! — отказался Козлов. — Он аритмичный.

— Без Мишки я не буду.

— Ладно. Бери Мишку, — согласился Мещеряков. — Собирайте свою шантрапу и репетируйте.

— И трубача из Верхних Ямок надо взять.

— Из Верхних Ямок нельзя, — запретил Козлов. — Он не наш.

— Владимир Николаевич, это летчик, который нас опыляет. Вместе хлеб сеем. Можно сказать, член бригады.

— Ну, если вместе, значит, наш. Бери.

— Тогда пусть мне Малашкина на бланке официальное письмо отстукает: так, мол, и так… А я представитель общественности.

Николай Канарейкин сидел в аудитории машиностроительного техникума напротив очкастого парня и, беззвучно шевеля губами, смотрел в потолок.

Очкастый полистал зачетную книжку Николая, потом спросил, нарушив тягостную тишину:

— Николай Егорович, сколько вам лет?

— Сорок пять, — ответил Николай.

— Понятно… А зачем вы учитесь?

— Мещеряков заставляет.

Мещеряков действительно хотел, чтобы у него в колхозе были дипломированные кадры.

Очкастый протянул Николаю зачетку, вежливо пригласил:

— Приходите на будущий год.

Николай взял зачетку и пошел к двери, и в это время из его правой штанины выпала шпаргалка гармошкой.

Студенты-заочники, каждый из которых годился ему в сыновья, дружно и беззлобно засмеялись.

Николай шагнул через шпаргалку. Вышел из кабинета в коридор. Из коридора на улицу. Залез в «газик», снял свои ботинки, переобулся в резиновые сапоги, заляпанные подсохшей светлой грязью.

В это время к «газику» подошел сержант Ефимов.

— Привет, Коля, — поздоровался Ефимов. — А я дочку твою вчера видел. Просто красавица вымахала…

— Где ты ее видел? — хмуро удивился Николай.

Танька сидела на почте, сортировала письма и думала о своем. Не о письмах же ей думать. И представилась ей такая картина:

…Громов вынес на летное поле небольшой столик. Фрося поставила стул.

— Спасибо большое, — поблагодарила Танька.

— Ручка с чернилами нужна? — спросила Фрося.

— Нет. У меня шариковая, — отказалась Танька и вежливо кивнула летчику. — Приступайте…

Летчик встал перед Танькой и вскинул трубу к губам. Заиграл мелодию зарубежного автора из фильма «История любви». А Танька запела — негромко, вкрадчиво и с вариациями. Получилось просто потрясающе.

Фрося и Громов не выдержали красоты мелодии и, взявшись за руки, лирически затанцевали за спиной у летчика.

— Секундочку… — Танька остановила летчика и обратилась к танцующим: — Простите, я не могу вас взять. Вы не из нашего района.

Те вздохнули и скромно сели на траву.

— А вы играйте, — сказала Танька летчику.

Тот не играл. Широко раскрытыми глазами смотрел на Таньку, будто в первый раз ее видел.

— Какая вы… — с восхищением проговорил летчик. — Мы уедем с вами в Саратов, потом в Москву, потом в Варну. Мы завоюем весь мир, как Армстронг и Элла Фитцджеральд…

— Играйте, играйте, не отвлекайтесь, — скромно, но с достоинством ответила Танька…

…В этот момент распахнулась дверь и в помещение почты вошел летчик Валерий Иванович Журавлев — не в видении, а на самом деле. Рядом с ним был маленький лысый мужик, который не присутствовал в Танькиных мечтах и поэтому как бы подтверждал реальность происходящего.

Летчик подошел к соседнему окошку и сдал почтовичке Клаве корреспонденцию в бумажном мешке. Потом расписался в ведомости и, ни слова не говоря, направился к двери.

— Товарищ летчик! — окликнула Танька и поднялась со своего стула. — Вам письмо!

Танька достала из сумки письмо — то самое, которое отстукала секретарь Мещерякова Валя Малашкина на официальном бланке.

— От кого? — холодно спросил летчик.

— От меня, — растерянно ответила Танька.

Летчик молчал, смотрел на Таньку со странным выражением.

Танька вышла из-за перегородки.

— Не подходи! — неожиданно приказал летчик.