Невидимый остановился и задумался. Кемпъ тревожно посмотрлъ въ окно.

— Да, сказалъ онъ. Продолжайте.

— Итакъ, въ январ прошлаго года при начинавшейся вьюг,- вьюг, которая могла меня выдать, если бы я остался подъ нею. усталый, озябшій, больной, невыразимо несчастный и только на половину убжденный къ своей невидимости, — вступилъ я въ новую жизнь, къ которой присужденъ теперь навки. У меня не было пристанища, не было никакихъ средствъ и никого въ цломъ мір, кому я могъ бы довряться. Раскрыть тайну — значило бы погубитъ себя: сдлать себя простою рдкостью и предметомъ любопытства. Тмъ не мене я уже подумывалъ подойти въ какому-нибудь прохожему и просить о помощи. Но я слишкомъ ясно понималъ, какимъ ужасомъ и грубою жестокостью будутъ встрчены моя слова. На улиц я не составлялъ никакихъ плановъ будущаго. Единственнымъ моимъ желаніемъ было укрыться отъ снга, закутаться и согрться, — тогда уже можно подумать и о будущемъ. Но даже для меня, невидимаго человка, ряды лондонскихъ домовъ стояли запертые, непроницаемые и неприступные, какъ крпости. Я видлъ ясно передъ собою только одно: холодъ, безпріютность и муки ненастной ночи. Но тутъ мн пришла блестящая мысль. Я повернулъ въ одинъ изъ переулковъ съ Гоуэръ-Стрита въ Тотенгамъ-Кортъ-Родъ и очутился рядомъ съ «Омніумомъ», этимъ огромнымъ заведеніемъ, гд ведется торговля всевозможными товарами, — вы его знаете, — мясомъ, сухой провизіей, бльемъ, мебелью, даже масляными картинами; это громадный лабиринтъ разнокалиберныхъ магазиновъ скоре, чмъ одинъ магазинъ. Я думалъ найти двери открытыми, но они были затворены. Пока я стоялъ, однако, на широкомъ подъзд, къ нему подкатила карета, и человкъ въ мундир,- вы вдь ихъ знаете, еще «Omnium» на шляп,- отворилъ дверь. Я юркнулъ въ нее, прошелъ первую лавку, — отдленіе перчатокъ, чулокъ, лентъ и всякой всячины въ этомъ род,- и очутился въ боле просторномъ помщеніи корзинъ и плетеной мебели. И тутъ, однако, я не чувствовалъ себя въ безопасности: было очень людно; я съ безпокойствомъ началъ шнырять всюду, пока не напалъ на огромное отдленіе въ верхнемъ этаж, сплошь заставленное кроватями.

Кое-какъ протискавшись между ними, я нашелъ, наконецъ, пріютъ на огромной груд сложенныхъ поперекъ шерстяныхъ матрацовъ. Въ магазин уже зажгли огонь, и было пріятно-тепло; зорко наблюдая за кучкой копошившихся тутъ же приказчиковъ и покупателей, я ршилъ прятаться пока въ своей засад. Когда магазинъ запрутъ, думалъ я, можно стащить въ немъ и пищу и платье и все, что угодно, обойти его кругомъ, осмотрть вс его рессурсы, пожалуй, выспаться на одной изъ постелей. Планъ этотъ казался удовлетворительнымъ. Я мечталъ раздобыться платьемъ, которое бы превратило меня въ укутанную, но все же приличную фигуру, достать денегъ, выручить свои книги, нанять гд-нибудь квартиру и тогда уже приступить къ планамъ полнаго примненія тхъ преимуществъ, которыя, какъ я воображалъ, невидимость давала мн надъ моими ближними. Время запирать магазинъ наступило очень скоро. Не прошло и часу съ тхъ поръ, какъ я занялъ свою позицію на тюфякахъ, какъ я замтилъ, что шторы на окнахъ спускаются и покупателей выпроваживаютъ вонъ. Потокъ цлая куча очень проворныхъ молодыхъ людей начала съ большимъ рвеніемъ прибирать оставшіеся разбросанными товары. Когда толпа пордла, я покинулъ свое логовище и осторожно прокрался въ мене отдаленные части магазина, удивляясь быстрот, съ которой вс эти юноши и двицы смахивали товары, выставленные днемъ на показъ. Вс картонки, развшанныя матеріи, фестоны изъ кружевъ, коробки сигаръ въ колоніальномъ отдленіи, вывшенные и выставленные для продажи предметы, — все это снималось, свертывалось, засовывалось въ маленькіе ящички, и то, что уже нельзя было ни снять, ни спрятать, покрывалось чехлами изъ какой-то грубой матеріи. Наконецъ все стулья были взгромождены на прилавки, и остались голые полы. Окончивъ свое дло, каждый изъ молодыхъ людей спшилъ къ дверямъ съ выраженіемъ такого одушевленія, какого я никогда прежде не видывалъ на лиц приказчика. Затмъ появилась цлая стая мальчишекъ съ ведрами, щетками и опилками, которыми они и засыпали полъ. Мн пришлось увертываться отъ нихъ очень искусно, но все-таки опилки попали мн въ ногу и разбередили ее. Бродя по завшаннымъ и темнымъ отдленіямъ, я долго еще слышалъ звукъ работающихъ щетокъ, и только черезъ часъ или больше посл закрытія магазина стали щелкать въ дверяхъ замки. Воцарилось глубокое молчаніе, и я очутился одинъ въ огромномъ лабиринт лавокъ, галлерей и магазиновъ. Было очень тихо, — помню, какъ въ одномъ мст, проходя мимо одного изъ выходовъ на Тотенгамъ-Родъ, я прислушивался къ топанью каблуковъ проходившихъ мимо пшеходовъ. Первымъ долгомъ я постилъ то отдленіе, гд видлъ раньше чулки и перчатки. Было темно, и мн чертовски трудно было найти спички, оказавшіяся въ маленькій конторк для мелочи. Потомъ надо было добыть свчу. Мн пришлось стаскивать чехлы и обшаривать множество коробокъ и ящиковъ; свчи нашлись, наконецъ, въ ящик, на ярлык котораго стояло: «Шерстяныя панталоны и шерстяныя фуфайки». Я добылъ себ башмаки, толстый шарфъ, пошелъ въ отдленіе платья, досталъ широкую куртку, панталоны, пальто и мягкую шляпу, — въ род священнической, съ широкими отвернутыми книзу полями, — и началъ снова чувствовать себя человкомъ. Слдующая моя мысль была о пищ. Наверху я нашелъ буфетъ, а въ немъ холодное мясо и оставшійся въ кофейник кофе, который тутъ же я и разогрлъ посредствомъ зажженнаго мною газа. Вообще, устроился недурно. Потомъ, бродя по магазину въ поискахъ за постелью (мн пришлось довольствоваться въ конц концовъ кучей стеганыхъ пуховыхъ одялъ) я напалъ на колоніальное отдленіе со множествомъ шоколаду и фруктовъ въ сахар, которыхъ я чуть не обълся, и нсколькими бутылками бургонскаго. Рядомъ было игрушечное отдленіе, подавшее мн блестящую мысль; тамъ я нашелъ картонные носы, — игрушечные носы, знаете, — и мн пришли въ голову темные очки. Но у «Омніума» нтъ оптическаго отдленія. Носъ мой представлялся до сихъ поръ вопросомъ крайне затруднительнымъ, и я подумывалъ уже о краск; но сдланное мною открытіе навело меня на мысль о шарик, маск или чемъ-нибудь въ этомъ род. Наконецъ, я заснулъ на куч пуховыхъ одялъ, гд было тепло и уютно. Еще ни разу, со времени моего превращенія, не было у меня такихъ пріятныхъ мыслей, какъ теперь, передъ сномъ. Я былъ въ состояніи физической безмятежности, отражавшейся на моемъ настроеніи. Утромъ, думалось мн, можно будетъ незамтно выбраться изъ магазина въ моемъ теперешнемъ наряде, обернувъ лицо добытымъ мною тутъ же блымъ шарфомъ, купить на украденныя деньги очки и довершить, такимъ образомъ, свой маскарадный костюмъ. Потомъ мн стали въ безпорядк чудиться вс случившіяся за послдніе дни фантастическія происшествія. Я видлъ уродливаго маленькаго жида-хозяина, орущаго въ своей квартир, его недоумвающихъ сыновей, корявое лицо старухи, справлявшейся о кошк. Я вновь испытывалъ странное впечатлніе исчезновенія суконной тряпки; наконецъ, пришелъ я и къ пригорку на втру, къ старому священнику, шамкавшему: «Ты еси земля и въ землю обратишься», надъ открытой могилой моего отца. «И ты тоже», сказалъ какой-то голосъ, и меня потащило къ могил. Я сопротивлялся, кричалъ, взывалъ о помощи ко всмъ присутствующимъ, но они, какъ каменные, продолжали слдить за службой, старый священникъ тоже ни разу не запнулся, продолжая читать однообразно и сипло. Я понялъ, что никто меня не видитъ и не слышитъ, что я во власти какихъ-то невдомыхъ силъ; сопротивлялся, — но напрасно; и стремглавъ полетлъ въ могилу; гробъ глухо загудлъ подо мною и сверху полетли на меня пригоршни носку. Никто не замчалъ меня, никто не зналъ о моемъ существованіи. Я забился къ судорогахъ и проснулся. Блдная лондонская заря уже взошла, и комната была наполнена холоднымъ срымъ свтомъ, струившимся сквозь щели шторъ. Я слъ и не могъ сначала понять, что значила эта огромная зала съ прилавками, кучами свернутыхъ матерій, грудой одялъ и подушекъ, и желзными подпорками. Потомъ память вернулась ко мн, и я услышалъ говоръ. Вдали, въ боле яркомъ свт уже поднявшаго свои шторы отдленія, показались два шедшіе ко мн человка. Я вскочилъ, отыскивая глазами, куда бжать, но самое это движеніе выдало имъ мое присутствіе. Вроятно, они увидали только беззвучно и быстро уходившую фигуру. «Кто это?» крикнулъ одинъ. «Стой!» крикнулъ другой. Я бросился за уголъ, — безлицая фигура, не забудьте, — и прямо наткнулся на тощаго пятнадцатилтняго парнишку. Онъ заревлъ во все горло; я сшибъ его съ ногъ, перескочилъ черезъ него, обогнулъ другой уголъ и, по счастливому вдохновенію, бросился плашмя за прилавокъ. Кто минута — и я услышалъ шаги и крики: «Держите двери, держите двери!», вопросы: «Что такое?» и совщанія, томъ, какъ поймать меня. И лежалъ на полу, испуганный до полусмерти, но, какъ это ни странно, мн не приходило въ голову раздться, что было бы всего проще. Я заране ршилъ уйти въ плать, и это-то, вроятно, и руководило мною безсознательно. Затмъ по длинной перспектив прилавковъ раздался ревъ: «Вотъ онъ!» Я вскочилъ, схватилъ съ прилавка стулъ и швырнулъ имъ въ закричавшаго дурака, обернулся, наткнулся за угломъ на другого далъ ему затрещину и бросился вверхъ по лстниц. Онъ устоялъ на ногахъ, зауськалъ, какъ на охот и полетлъ за мною. По лстниц были нагромождены кучи этихъ пестрыхъ расписныхъ посудинъ… какъ бишь ихъ!..

— Художественные горшки, подсказалъ Кемпъ.

— Вотъ именно! Художественные горшки. Ну, такъ вотъ я остановился на верхней ступени, обернулся, выхватилъ одинъ изъ кучи и запалилъ имъ прямо въ голову бжавшаго за мной идіота. Вся куча рухнула разомъ, и я услышалъ со всхъ сторонъ быстро приближающіеся крики и топотъ бгущихъ ногъ. Какъ безумный кинулся я въ буфетъ, но тамъ какой-то человкъ, одтый въ блое, тотчасъ подхватилъ погоню. Я сдлалъ послдній отчаянный поворотъ и очутился въ отдленіи лампъ и желзныхъ издлій. Тутъ я забился за прилавокъ, сталъ поджидать своего повара и, какъ только онъ показался во глав погони, — създилъ его лампой. Поваръ упалъ, а я, прикурнувъ за прилавкомъ, началъ съ величайшей поспшностью сбрасывать съ себя платье. Пальто, куртка, панталоны, башмаки слетли въ одну минуту, но шерстяная фуфайка липнетъ къ человку, какъ собственная его кожа. Я слышалъ, какъ прибжали еще люди (поваръ мой лежалъ себ, молча, по ту сторону прилавка, ошеломленный или испуганный до потери голоса), — и мн пришлось удирать снова, какъ зайцу, выгнанному изъ кучи хвороста. «Сюда, господинъ полицейскій!» крикнулъ кто-то. Я опять очутился въ отдленіи кроватей, съ цлымъ сонмомъ шкафовъ въ противоположномъ конц, бросился туда и, пробравшись между ними, лягъ на полъ. Съ огромнымъ усиліемъ я вывернулся таки кое-какъ изъ своей фуфайки и сталъ на ноги свободнымъ человкомъ, задыхающійся и испуганный. Какъ разъ въ эту минуту полицейскій и трое приказчиковъ появились изъ-за угла. Они кинулись на куртку и кальсоны и вцпились въ панталоны. «Онъ бросаетъ свою добычу», сказалъ одинъ изъ приказчиковъ. «Наврное, здсь гд-нибудь.» Но они такъ и не нашли меня. Я простоялъ нкоторое время, наблюдая за поисками и проклиная свою неудачу. Платье-то свое я вдь все-таки потерялъ. Потомъ я пошелъ въ ресторанъ выпилъ немножко молока и слъ у камина обдумывать свое положеніе. Очень скоро вошли два приказчика и начали съ большимъ оживленіемъ и совершенію по-дурацки обсуждать происшествіе. Я услышалъ преувеличенный разсказъ о совершенныхъ мною опустошеніяхъ и догадки о томъ, гд я теперь нахожусь. Тутъ я снова принялся строятъ планы. Добыть въ магазин нужныя мн вещи, особенно посл происшедшаго въ немъ переполоха было уже страшно трудно. Я сошелъ въ амбаръ посмотрть — нельзя ли уложить и адресовать тамъ посылку, но не могъ понятъ систему чековъ. Часовъ въ одиннадцать я ршилъ, что «Омніумъ» безнадеженъ, и, такъ какъ выпавшій снгъ растаялъ, и погода была тепле и лучше, чмъ наканун, вышелъ на улицу, взбшенный своей неудачей и съ самыми смутными планами будущаго.

— Теперь вы начинаете понимать, — продолжалъ Невидимый, — всю невыгодность моего положенія. У меня не было ни крова, ни одежды; добыть себ платье значило лишиться всхъ своихъ преимуществъ, сдлаться чмъ-то страннымъ и страшнымъ. Я голодалъ, потому что сть, наполнять себя не ассимилированнымъ веществомъ значило снова стать безобразно видимымъ.

— Я и не подумалъ объ этомъ, — сказалъ Кемпъ.

— И я тоже… А снгъ предупредилъ меня еще и о другихъ опасностяхъ. Мн не годилось попадать подъ снгъ, потому что онъ бы облпилъ меня и выдалъ. Дождь также превращалъ меня въ водяной очеркъ, и блестящую поверхность человка, въ пузырь. А туманъ-то! Въ туман я превращался въ боле смутный пузырь, въ оболочку, влажный проблескъ человка. Кром того, въ моихъ странствіяхъ по улицамъ, на лондонскомъ воздух, на ноги мн набиралась грязь, на кожу насаживалась пыль и кляксы. Я не зналъ еще, черезъ сколько времени сдлаюсь видимымъ, также и по этой причин, но понималъ ясно, что это должно было случиться скоро.

— Въ Лондон-то? Еще бы!

— Я отправился въ глухой кварталъ рядокъ съ Портландъ-Стритомъ и вышелъ на конецъ той улицы, гд прежде жилъ. По ней я не пошелъ, боясь толпы, которая продолжала глазть на дымившіяся развалины подожженнаго мною дома. Первой моей задачей было добытъ платье. Попавшаяся мн по дорог лавочка, гд продавались самые разнообразные предметы, — газеты, сласти, игрушки, канцелярскія принадлежности, завалявшіеся святочные предметы, между прочимъ, цлая коллекція масокъ и носовъ, — снова навела меня на мысль, появившуюся у меня при вид игрушекъ въ «Омніум». Я повернулъ назадъ уже боле не безцльно и окольными путями, избгая многолюдныхъ мстъ, направился къ лежащимъ по ту сторону Странда глухимъ переулкамъ; мн помнилось, что въ этомъ квартал,- хотя, гд именно, я хорошенько не зналъ, — было нсколько лавокъ театральныхъ костюмеровъ. День былъ холодный, съ пронзительнымъ свернымъ втромъ. Я шелъ быстро, чтобы никто не наткнулся на меня сзади. Каждый переходъ черезъ улицу былъ опасностью, каждый прохожій требовалъ зоркаго наблюденія. Какой-то человкъ, котораго я нашелъ въ конц Бедфордъ-Стрита, неожиданно обернулся и сшибъ меня съ ногъ, я упалъ прямо на мостовую, почти подъ колеса прозжавшаго мимо кэба; стоявшіе тутъ же извозчики подумали, что у него случилось нчто въ род удара. Это столкновеніе такъ меня напугало, что я пошелъ на Ковентгарденскій рынокъ и прислъ тамъ, въ укромномъ уголк, у лотка съ фіалками, весь дрожа и съ трудомъ переводя духъ; тамъ я просидть довольно долго, но чувствовалъ, что простудился опять. Я принужденъ былъ уйти, чтобы не привлечь чьего-нибудь вниманія своимъ чиханіемъ. Наконецъ, я достигъ цли своихъ поисковъ; это была грязная, засиженная мухами лавчонка въ переулк близъ Дрэри-Лэна съ выставленными въ окн платьями изъ мишурной парчи, фальшивыми драгоцнными камнями, париками, туфлями, домино и карточками актеровъ. Лавка была старомодная, темная и низкая, и надъ нею громоздились еще четыре этажа мрачнаго и угрюмаго дома. Я заглянулъ въ окно и, не увидавъ никого, вошелъ. Отворенная мною дверь привела въ движеніе колокольчикъ. Я оставилъ ее отворенной, обогнулъ пустую подставку для костюмовъ и спрятался въ уголк за большимъ трюмо. Съ минуту никто не приходилъ. Потомъ я услышалъ гд-то тяжелые шаги, и въ лавку вошли. У меня уже былъ теперь опредленный планъ. Я думалъ пробраться въ домъ, спрятаться наверху, выждать и, когда все стихнетъ, разыскать себ парикъ, маску, очки, костюмъ и явиться на свтъ Божій, хоть и въ довольно нелпомъ, но все же приличномъ вид. Кром того, случайно, конечно, я могъ украсть въ дом какія ни на есть деньги. Вошедшій въ лавку былъ низенькій, слегка горбатый человчекъ съ нависшими бровями, длинными руками и очень короткими кривыми ногами. Повидимому, я засталъ его за дой. Онъ оглянулъ лавку какъ бы въ ожиданіи, которое смнилось сначала удивленіемъ, потомъ гнвомъ, когда оказалось, что лавка пуста. «Чортъ бы побралъ этихъ мальчишекъ!» сказалъ онъ, выходя на улицу и оглядывая ее въ об стороны. Черезъ минуту онъ возвратился, съ досадой захлопнулъ дверь ногою и, бормоча то-то про себя, пошелъ къ двери въ квартиру. Я послдовалъ было за нимъ, но при звук моего движенія онъ остановился, какъ вкопанный. Я также остановился, пораженный его чуткостью. Онъ захлопнулъ дверь квартиры передъ самымъ моимъ носомъ. Я стоялъ въ нершимости. Вдругъ послышались возвращавшіеся назадъ шаги, и дверь снова отворилась. Онъ оглянулъ магазинъ, какъ будто все еще въ нкоторомъ сомнніи, проворчалъ что-то, посмотрлъ на прилавокъ, заглянулъ за шкафы и остановился въ недоумніи. Дверь за собою онъ оставилъ отворенной; я юркнулъ въ сосднюю комнату. Это была странная конурка, очень скудно меблированная, со множествомъ большихъ масокъ въ углу. На стол стоялъ запоздалый завтракъ; слышать запахъ кофе и видть, какъ вернувшійся хозяинъ лавки преспокойно принялся за ду, раздражало меня до нельзя. И манеры его при д были такія противныя! Въ комнату выходило три двери, — одна наверхъ, другая внизъ, но вс он были затворены. Выйти при немъ я не могъ, не смть даже пошевелиться, боясь его чуткости, а въ спину мн дуло. Два раза я чуть было не чихнулъ. Зрительная сторона моихъ впечатлній была любопытна и нова, но я все-таки страшно усталъ и пришелъ въ сильнйшее раздраженіе задолго до того, какъ хозяинъ покончилъ съ дою. Но онъ кончилъ-таки, наконецъ, поставилъ обгрызенныя тарелки на черный жестяной подносъ, на которомъ прежде стоялъ чайникъ, и, собравъ крошки съ испачканной горчицей скатерти, приготовился все это выносить. Тяжелый подносъ помшалъ ему затворять за собой дверь, что онъ иначе сдлалъ бы непремнно. Никогда не видалъ я такого охотника затворять двери! Я сошелъ за нимъ въ очень грязную кухню и кладовую въ подвальномъ этаж, имлъ удовольствіе видть, какъ онъ мылъ посуду, и, найдя свое дальнйшее присутствіе безполезнымъ и кирпичные полы черезчуръ холодными, для босыхъ ногъ, вернулся наверхъ и слъ въ кресло передъ каминомъ. Каминъ топился плохо, и почти безсознательно я подложилъ туда немного угля. Шумъ, который я при этомъ произвелъ, тотчасъ привлекъ хозяина. Онъ грозно всталъ среди комнаты, потомъ началъ обшаривать вс углы и чуть не коснулся меня. Но и этотъ обзоръ, кажется, не удовлетворилъ его. Уходя, онъ остановился на порог и еще разъ окинулъ взглядомъ комнату. Ждать въ маленькой гостиной мн пришлось очень долго; наконецъ онъ вернулся, отворилъ дверь наверхъ, и я тихонько пошелъ за нимъ. На лстниц онъ вдругъ остановился, и я чуть было не наскочилъ сзади на него. Онъ постоялъ съ минуту, глядя мн прямо въ лицо и прислушиваясь. «Честное слово», проговорилъ онъ, «точь-въ-точь…» Его длинная волосатая рука теребила нижнюю губу, глаза перебгали вверхъ и внизъ по лстниц. Потомъ онъ еще что-то проворчалъ, опять вошелъ наверхъ, уже держась за ручку двери, снова остановился, и на лиц его выразилось прежнее сердитое недоумніе. Очевидно, онъ началъ замчать легкій шорохъ моихъ движеній у себя за спиною. Слухъ у него, должно быть, былъ удивительный. Вдругъ имъ овладло бшенство. «Если въ дом кто-нибудь есть…» крикнулъ онъ съ проклятіемъ и, не докончивъ угрозы, сунулъ руку въ карманъ, не нашелъ того, что искалъ, и, рванувшись мимо меня, шумно и сердито помчался внизъ. Но я не пошелъ за нимъ; я слъ на верхней ступени лстницы ждать его возвращенія. Вскор онъ вернулся, все еще бормоча что-то про себя, отворилъ дверь и, не давъ мн времени войти, захлопнулъ ее передъ моимъ косомъ. Я ршилъ осмотрть домъ, что потребовало довольно много времени, такъ какъ нужно было подвигаться какъ можно тише. Домъ былъ очень старъ, ветхъ, сыръ такъ, что обои въ верхнемъ этаж совсмъ отвисли, и полонъ крысъ. Большинство дверныхъ ручекъ заржавло, и я боялся ихъ повертывать. Многія изъ осмотрнныхъ мною комнатъ были совсмъ пустыя, другія завалены театральнымъ хламомъ, судя по виду, купленнымъ изъ вторыхъ рукъ. Въ комнат рядомъ съ комнатой хозяина я нашелъ кучу стараго платья, сталь рыться въ ней и такъ увлекся, что опять забылъ очевидную тонкость его слуха. Послышались крадущіеся шаги, и, поднявъ голову какъ разъ во время, я увидлъ хозяина; онъ высовывался изъ-за груды развороченнаго платья, и въ рукахъ у него былъ стариннаго устройства револьверъ. Я простоялъ, не двигаясь ни однимъ членомъ, пока онъ подозрительно оглядывался кругомъ, разинувъ ротъ и выпучивъ глаза. «Должно, она», проговорилъ онъ медленно. «Чортъ бы ее побралъ!» Онъ тихонько затворилъ дверь, и тотчасъ же въ замк щелкнулъ ключъ. Шаги его стали удаляться. Я вдругъ понялъ, что запертъ, и сначала не зналъ, что длать; прошелъ отъ двери къ окну и обратно и остановился въ недоумніи. Меня охватила злоба. Я ршилъ, однако, прежде всего пересмотрть платье, и при первой своей попытк въ этомъ направленіи уронилъ большой узелъ съ верхней полки. Это опять привлекло хозяина, уже совершенно разсвирпвшаго. На этотъ разъ онъ прямо коснулся меня, отскочилъ въ изумленіи и замеръ на мст, не зная, что подумать. Черезъ нкоторое время онъ какъ будто успокоился. «Крысы», сказалъ онъ вполголоса, приложивъ пальцы къ губамъ, очевидно, нсколько испуганный. Я преспокойно вышелъ изъ комнаты, но подо мною скрипнула половица. Тутъ проклятый старикашки пошелъ рыскать по всему дому, всюду запирая двери, а ключа пряталъ въ карманъ. Когда я понялъ, что онъ затялъ, у меня сдлался припадокъ бшенства, и я съ трудомъ сдержался настолько, чтобы дождаться удобной минуты; уже зная теперь, что онъ въ дом одинъ, я безъ дальнйшихъ околичностей стукнулъ его по голов.

— Стукнулъ его по голов? — воскликнулъ Кемпъ.

— Да, оглушилъ его, пока онъ сходилъ съ лстницы, хватилъ его сзади стуломъ, что былъ тутъ же, на площадк. Онъ полетлъ внизъ, какъ мшокъ со старыми сапогами.

— Но, какъ же это, знаете? Обыкновенныя условія общежитія…

— Годятся для обыкновенныхъ людей. Дло въ томъ, Кемпъ, что мн совершенно необходимо было выбраться изъ дому одтымъ, и такъ, чтобы онъ меня не замтилъ. Потомъ я замоталъ ему ротъ камзоломъ `a la Louis XIV и завязалъ его въ простыню.

— Завязали въ простыню?

— Сдлалъ ему что-то въ род мшка. Прекрасное было средство угомонить и напугать этого болвана: вылзти изъ мшка ему было бы трудно, чортъ побери. Милый Кемпъ, что вы уставились на меня, какъ будто я совершилъ убійство? У него вдь быль револьверъ. Если бы онъ меня хоть разъ увидлъ, онъ могъ бы описать меня…

— Но все же, — сказалъ Кемпъ, — въ Англіи, въ наше время! И человкъ этотъ былъ въ своемъ собственномъ дом, а вы… Ну да, вы обкрадывали его.

— Обкрадывалъ! Чортъ знаетъ что! Еще того не доставало, чтобы вы назвали меня воромъ. Но вы, конечно, не такъ глупы, Кемпъ, чтобы плясать по старинной дудк. Разв вы не понимаете моего положенія?

— А также и его положенія! — сказалъ Кемпъ.

Невидимый вскочилъ.

— Что вы хотите этимъ сказать?

Лицо Кемпа сдлалось немного жесткимъ. Онъ хотлъ что-то сказать, но удержался.

— Въ конц концовъ, — замтилъ онъ, — оно и дйствительно было, пожалуй, неизбжно: положеніе ваше было безвыходно. А все-таки…

— То-то и дло, что безвыходное, дьявольски безвыходное! А онъ къ тому же разозлилъ меня: гонялся за мной по дому съ этимъ дурацкимъ револьверомъ, запиралъ и отпиралъ двери. Этакій несносный! Вы вдь не вините меня, не правда ли?