Я покачала головой и пожала плечами в ответ. Я стояла и смотрела вслед вопящим детям, пока они не повернули за угол живой изгороди. Как только они скрылись из виду, я повернулась к собаке и спрятала лицо в ее шерсти. Я не плакала. Но я дрожала, когда прижималась к ней. Она спокойно стояла в моих объятиях, и повернула голову, чтобы заскулить, а затем понюхать мое ухо.

– Позаботься о ней, Ромашка, - глубоким голосом проговорил Лин, и, возможно, нечто большее, чем я услышала, произошло между ни и собакой. Я знала лишь то, что она была теплой и безобидной, и казалось, не имела никакого желания покидать мои отчаянные объятия.

Когда я, наконец, подняла голову от ее шкуры, Лина уже не было. Я так никогда и не узнаю, что он вынес из этой встречи. Я на прощанье обняла Ромашку и она облизала мою руку. Затем, видя, что я больше не нуждаюсь в ней, она побежала прочь, чтобы отыскать своего хозяина. А я отправилась обратно домой и поднялась в свои покои. Я размышляла о том, что натворила. Никто из детей не решится рассказать обо всем своим родителям: у них не было объяснения, почему я произнесла то, что было сказано. Пастух Лин, решила я, оставит все при себе. Откуда я узнала? Он сказал мне оглядываться и советовал завести собаку. Он ожидал, что я справлюсь с этим самостоятельно. И я так и сделаю.

Я обдумала его совет по поводу собаки. Нет. Мой отец захочет узнать, почему я захотела ее. Я не могла ему сказать, даже через маму.

После моей стычки с детьми, я последовала совету Лин. Я перестала следовать за ними и избегала их, когда могла. Вместо этого я сталаследовать по пятам за моим отцом, чтобы посмотреть, чем он занимается на протяжении дня, пока у мамы ее обычные рутинные дела. Я льстила себе, что он не замечает эту свою маленькую тень, но позже я обнаружила, что он прекрасно был осведомлен обо мне. Его долгие походы по поместью с целью все проверить были замедлены для моих маленьких ножек.

Если он брал лошадь, то я сразу прекращала свое преследование. Я боялась лошадей, их узловатых ног и внезапного храпа. Несколько лет назад, когда мне было пять лет, он посадил меня на одну лошадь, чтобы научить меня держаться в седле. Под воздействием ужаса и паники от его всепроникающего в мое сознание прикосновения и от высоты, на которой я оказалась, я перегнулась через спину животного и упала прямо на твердую землю. Отец до смерти испугался, что причинил мне боль и больше никогда не пытался повторить эксперимент. Своей бессвязной речью, я объяснила маме свое нежелание ездить на лошади тем, что считаю грубым сидеть на ком-то и ожидать, что этот кто-то будет меня катать на себе. И когда мама передала мое объяснение папе, он расстроился и не осмеливался больше подводить меня близко к лошадям. А поскольку теперь я ходила за ним по пятам, то пожалела о том, что не умею ездить верхом. Хотя я и боялась прикосновений своего отца и ошеломляющего потока его мыслей в моем сознании, я все же очень хотела узнать о нем как можно больше. Если бы я могла сесть на лошадь - я бы поехала за ним. Но сказать ему об этом представлялось мне сложным.

С тех пор, как обнаружилось, что я могу рисовать, он стал проводить со мной больше времени. Вечером он приносил работу в мамину гостинную. Теперь у меня там был собственный стол, с моими собственными чернилами и перьями, и бумагой. Несколько раз он показывал мне рассыпающиеся старые свитки с поблекшими изображениями растений и цветов, и буквами, кторые я не могла разобрать. Он сообщил, что я могла бы попытаться скопировать их, но это было не, то, чего я хотела. В моей голове уже хранилось столько всего: цветы, грибы и растения, которые я видела, что я мечтала запечатлеть их на бумаге. Я не разделяла его одержимость переписывать то, что и так уже было написано; я знала, что разачаровываю его, но тем не менее, это было так.

Мой отец никогда не понимал мою бессвязную речь, и даже теперь я особо с ним не разговаривала. Я не решалась привлекать к себе его внимание. Для меня было испытанием даже находиться с ним в одной комнате. Когда он смотрел на меня или концентрировал на мне свое внимание, мощная сила его кипящих мыслей приводила меня в ужас. Я не позволяла ему дотрагиваться до себя, но даже если я встречала его взгляд, то чувствовала бурление этого водоворота. Поэтому я избегала его, настолько, насколько могла, даже не смотря на то, что знала что это причиняет ему боль и расстраивает мою маму.

Несмотря на это, он начал попытки поиграть со мной. Однажды вечером он пришел к камину и не принес с собой свитки, с которых нужно было снимать копии. Он сел на полу, рядом с моим меленьким столиком и похлопал рукой по подстилке рядом с собой.

– Иди-ка посмотри что у меня есть, - пригласил он меня. Любопытство победило страх и я отставила свои чернила и подошла к нему.

– Это игра, - сказал он мне и поднял платок, которым был накрыт поднос. На нем был цветочек, белый камушек и клубничка. Я посмотрела на них, заинтригованная. Вдруг он снова закрыл их.

– Скажи мне, что ты видела, - озадачил он меня. Я посмотрела на маму, желая получить от нее объяснение. Она сидела на стуле на противоположной стороне от нас, и что-то вышивала.

Она озадаченно подняла брови, но подначила меня

– Что лежало на подносе, Пчелка?

Я уставилась на нее. Она с укоризной погрозила мне пальцем и нахмурилась. Я мягко заговорила не глядя на него

– Светосик

– Что еще, Пчелка?

– Каме-сек

Мама прочистила горло, тем самым призывая меня приложить усилие.
– Ягатка, - мягко добавила я.