– Ты себе противоречишь.

– В чем?

– Ты сам говорил, что она не хищница. – Саломея вцепилась в стол. – А теперь…

– Не хищница… не настолько хищница, чтобы начать думать. Она не убивает. Она их к себе привязывает. Только поймать добычу – одно, а распорядиться ею – совсем иное. И на это твоя сестрица уже не способна. Но ей глубоко плевать на чувства других. Ей важно то, чего хочет она, и точка. Или думаешь, она от меня отстанет?

– Я ее просила.

– Давай поженимся.

– Что? – К такому предложению Саломея, похоже, готова не была.

– Поженимся, говорю, давай.

– Зачем?

– Чтобы жить в мире и согласии до самой моей смерти.

– Почему твоей?

– Ладно, до чьей-нибудь смерти. В мире и согласии.

– Ты издеваешься. – Она отстранилась и смерила Далматова настороженным взглядом.

– Нет. Я предлагаю поставить эксперимент. Мы поженимся. Вернемся. И скажем, что наконец осознали всю глубину чувств друг к другу. Я даже разрешу тебе ночевать в своей постели.

– Больно надо…

– Увидишь, Варвару это не остановит. Ей плевать на тебя. На меня. На всех, кроме нее самой. Так что?

Подумалось: откажется. Она и собиралась отказать, только в последний момент почему-то ответила:

– Идет. Но если ты не прав…

– Тогда что?

– Тогда ты больше не будешь исчезать вот так…

Наверное, следовало бы извиниться, да только извиняться Далматов не умел.

– Идет. – Он поманил официанта. – Доедай и пойдем жениться.

– Сейчас?!

– А когда?

Она сошла с ума.

Сегодня в частности и вообще, наверное. Иначе почему она согласилась? Эксперимент… но возникает ощущение, что ставят его над Саломеей.

Местный загс серый, скучный. Все-таки вторник – не самый популярный день для бракосочетаний. И Далматов исчез, ушел договариваться. И ведь главное, договорится, в этом сомнений нет. Выходит, Саломее надобно… что надобно?

Волноваться, как приличной невесте…

Привести себя в порядок?

Накраситься?

Глупость какая… в огромных зеркалах, помимо старой елки, которую только поставили и нарядить даже не успели, отражается она, растрепанная, рыжая. Влажные волосы. Веснушки.

Куртка нараспашку.

Свитер.

Мечта, а не невеста. Но… все ведь невзаправду. Ей бы хотелось верить, что все невзаправду…

– Ну что, не передумала? – Далматов непривычно бледен. Нет, он всегда бледен, а ночью еще и приступ случился, но Саломее хочется думать, что нынешняя его бледность – исключительно от волнения.

– Нет. А ты?

– Не дождешься.

– Далматов… тебе не кажется, что мы несколько… спешим?

– Спешим? – Он провел рукой по влажным волосам. – Помнится, ты сама предлагала мне руку и сердце.

– Не в себе была.

– А теперь в себе, значит?

– Нет. Но…

– Идем. Кстати, тетенька нас потом на чай позвала. Я торт обещал свадебный, пока схожу, посплетничаете. Женщина с женщиной общий язык всегда найдет.

– О чем?

– Обо всем. Она здесь последние десять лет работает. И свадьбы все сама проводит…

– Далматов, ты…

– Совмещаю приятное с полезным. И полезного будет больше. – Он щелкнул ее по носу. – Невеста, изобрази улыбку. Невесты должны выглядеть счастливыми.

Кому должны? Но улыбку Саломея изобразила, хотя и подозревала, что эта улыбка вряд ли способствует иллюзии счастливого вида.

Брак регистрировала мрачного вида тетенька в шерстяном костюме с атласными лацканами. Она говорила хорошо поставленным голосом о роли семьи как ячейки общества, но при том хитровато поглядывала на Далматова.

Интересно, что он соврал?

А ведь соврал… и потому, поставив подпись в книге регистраций, поспешил откланяться за тортом. Эта же тетенька, несколько растеряв наведенный лоск, поманила Саломею за собой.

– Ой, беда-беда. – Голос ее зычный заполнял крохотную комнатушку, в которой кое-как поместились старый письменный стол да пара стульев. – Садись, дорогая… не стой… небось голова кружится?

Голова не кружилась, но Саломея кивнула: не стоило разочаровывать собеседницу.

Та же суетилась.