Шрифт:
– Как уж есть.
– Не продам.
– Ну что ты, Варенька, я не прошу продавать. Мне взглянуть только. Из чистого любопытства…
Она фыркнула, кажется, не поверив. Но поднялась. Вышла.
– Что ты творишь? – зашипела Саломея и от избытка чувств пнула Далматова. Правда, пинаться в мягких тапочках было неразумно.
– Аккуратней, дорогая, не ушибись…
– Смешно?
– Ничуть.
– Ты…
– Я пытаюсь разобраться во всем этом бедламе. И мне, конечно, донельзя приятно, что ты меня ревнуешь…
– Я не ревную!
– Ревнуешь… рыжая, хоть себе-то не лги.
Саломея засопела от обиды и еще потому, что он снова был прав. Она ревновала.
И еще боялась.
– Руками хоть не трогай…
– Не буду, – пообещал Далматов и в подтверждение серьезности своих намерений вытащил из кармана хирургические перчатки. – Не волнуйся, тебе от меня так легко не отделаться…
– А с чего ты взял, что я отделаться хочу?
– Вы так мило выглядите, – ехидно заметила Варвара, – извините, что прерываю, но вот… про этого паука ты спрашивал?
Ключи.
С полдюжины ключей на потемневшем кольце. И ключи разные, есть вовсе крохотный, годный разве что для того, чтобы шкатулку запереть, а есть огромный, с длинной потертой цевкой. И паучок теряется меж них.
– Позволите? – Далматов перехватил связку за кольцо.
Перчатки надеть успел, но все одно было неспокойно. И то, как жадно Варвара наблюдала за каждым его движением, спокойствия Саломее не добавляло.
А паук крупный.
Черное округлое тельце сантиметров семь в диаметре, бляшка-голова с желтыми глазами.
– Не новодел. – Далматов прикасался к пауку осторожно, зубочисткой, что весьма веселило Варвару.
– Он не живой… к тому же ты сам сказал, что люди опасней пауков.
– Вот именно.
Далматов перевернул подвеску, а это была именно подвеска, которую использовали в качестве брелока.
– Серебро, полагаю… эмаль. Агат… вдовье украшение. Одну минуту. – Он отложил зубочистку и взял-таки паука, перехватил за округлое тельце, что-то сдвинул или нажал, и тельце это вдруг раскололось пополам.
– Ой! Ты его… он его сломал!
– Не сломал, – покачал головой Далматов. – Открыл. Это медальон…
– Покажи!
Она сгребла и ключи, и паука, которого теперь осматривала едва ли не более внимательно, чем сам Далматов, потом с раздражением бросила на стол.
– Но здесь ничего нет!
– А что должно быть? – Далматов мизинцем подвинул связку к себе.
– Портрет!
– Чей?
– Откуда мне знать? – Варвара, кажется, злилась, и причина этой злости была совершенно непонятна Саломее. – Женщины. Или мужчины… того, кому он принадлежал раньше…
– А вот это – интересный вопрос… кому он принадлежал раньше? – Далматов посмотрел на Варвару, которая прямой взгляд выдержала, только фыркнула: мол, понятия она не имеет и знать не желает. Ей и без этого знания живется неплохо. – Но в медальонах не обязательно портреты хранили. Да, очень часто писались именно миниатюры, мужа или детей, жены, родителей… хоть любимой кошки. Чуть позже – вставляли фотографии… но миниатюра и фотография – удовольствие довольно дорогое.
Далматов склонился над столом.
– И многие обходились куда более простыми вещами. Скажем, локон. Мило и романтично… еще порой – кусок платка или чулка… капля крови, конечно, не сама по себе, но на полотне, на том же носовом платке.
– Мерзость какая! – Варвару передернуло.
– Еще раньше хранили блох…
– Прекрати! Я к нему прикоснуться не смогу…
– Успокойся, блох в нем точно не хранили.
– Откуда ты…
– Век девятнадцатый. – Далматов медальон закрыл. – А в это время блохи утратили свой романтический флер. Так что, скорее всего, здесь хранили что-то более прозаическое. Скажем, прядь волос. Или дозу кокаина.
– Что?!
– Удобная форма, чтобы спрятать порошок… нет, можно представить, что здесь был яд, какой-нибудь редкий, скажем, кураре, которым пользовалась коварная обольстительница, чтобы извести своих мужей. Или не своих. Или не мужей, а жен… в общем, сама себе историю сочинишь. Как он к тебе попал?
Далматов подвинул связку к Варваре, но, к огромному облегчению Саломеи, перчаток снимать не стал.
– Бабушка подарила.
– Вот так просто взяла и подарила?
Варвара ключи брать не спешила, но смерив Далматова насмешливым взглядом, ответила: