Шрифт:
На душе у Тенгиза было противно и пусто. Самое подходящее настроение для того, чтобы пососать марку, пропитаннную ЛСД-25.
Они проследовали в туалет, где в обмен на двадцатидолларовую бумажку Тенгиз получил другую бумажечку — квадратик в полсантиметра сечением с изображением лабиринта — и немедленно отправил ее под язык. Не успел он дойти до двери, как почувствовал «приход», выразившийся в покалывании бесчисленных иголочек в мозгу и невероятной легкости во всем теле, и поплыл… поплыл… поплыл… по зале среди гама и пестроты, танцевального безумия и мигающей игры разноцветных огней, провожаемый брезгливым взглядом Моси.
— Что ты ему дал? — спросил он у звездно-очкастого.
— Для затравки «лабиринт», — негромко сказал тот.
— Но я ведь сказал…
— Это для затравки, шеф. Он сразу же поймал «приход». А когда он прибежит завтра, я предложу что-нибудь посерьезнее. Чем основательнее в это дело входишь — тем туже слезаешь.
— Мне нужно, чтобы он вообще оттуда не слез, — буркнул Моисей Лазаревич и, разведя руки, с улыбкой счастья на лице направился на встречу руководителю ансамбля «Виртуозы столицы», который во главе своих титулованных скрипачей в эту минуту входил в залу, полную народа.
21 марта, особняк на Рублевке
Тенгиз был бы готов провалиться сквозь землю от стыда, оказаться на Красной площади без штанов, в чистом небе без парашюта, лишь бы не оказаться сейчас на этом семейном судилище, где председательствовала его родная мать — Рена. Еще совсем молодая (ее выдали замуж в пятнадцать лет, а в шестнадцать она уже родила Тенгиза) она в своем черном платке и платье производила впечатление шестидесятилетней.
— Мы все жалеем нашего Вано, говорим, как ты рано ушел, зачем ты покинул нас… А я вам скажу, что он — счастливец! Он очень вовремя умер…
— Мама!
— … чтобы не видеть, как его сын позорит фамилию Марагулия
— Я тебе не мать! — взвизгнула Рена. — Я не хотела рожать идиота, потому что когда Вано-покойник делал тебя, он был пьян в стельку! Но он заставил меня родить, пому что хотел наследника. И вот теперь на, получи, Вано, — она возвысила голос, глядя в потолок, и по ее примеру все прочие родственники фамилии Марагулия, сидевшие в кружок вокруг стола, поздели взоры в натяжному беккерелевскому потолку, изображавшему синее облачное небо, по которому клинышком летели журавли. — Твой сын тебя опозорил! Мало того, что его приволокли домой, так что он лыка не вязал, а это уже само по себе позор для любого грузина, сколько бы он не выпил. Он же еще и разорил тебя, Вано! Он просрал в карты этому азику… мильярд!
— Мама!
— Что, мама? — выкрикнула Рена. — Какая я тебе мама? Да я завтра лягу в больницу и отрежу эти сиськи, которыми выкормила тебя!
Это был удар ниже пояса. У нее нашли опухоль груди и врачи предлагали операцию, которой все (и она в том числе) жутко боялись.
— Ну, Рена, ты как все женщины, чересчур перегнула палку, — примиряюще возразил дядя Дато. — Во-первых, не мильярд, а только половину. Во-вторых, не в карты, а в рулетку, а в-третьих…
— Не азику, а чушке, — вставил старший брат Тенгиза Сандро.
Тенгиз понятия не имел откуда все узнали о его позоре. Впрочем разведка в стане Марагулия работала исправно, и так было лучше, чем втихую от всех оказаться на крючке у Мирзы-аги. Но Мирза, конечно, дорого ему заплатит за свою проделку. Но вначале нужно с ним, конечно, расплатиться. И Тенгиз, понял, что кажется знает, как это сделать…
— А мне кажется, что Тенгизу надо временнно куда-нибудь уехать, — говорила его тетка, сестра Вано, Нина. — Может быть на юг, в Сочи?
— А какой в этом будет толк, если он и туда возьмет с собой свою девку? — возмутилась Рена. — Он из-за нее совсем потерял голову.
— Я сам знаю, куда мне надо ехать, — поднялся Тенгиз, внезапно словно повзрослев. — Прошу прощения у старших если чем обидел. Но мои долги — это мои долги, и я их отдам сам.
Он вышел из комнаты, ни с кем не попрощавшись. Верный Валико ждал его в прихожей их здоровенного дома на Рублевке.
— Как ты насчет того, чтобы прокатиться? — спросил его Тенгиз.
— Далеко?
— В Аджарию.
— Когда?
— Прямо сейчас. Только вот домой на минутку заедем…
«Домой» у молодого человека теперь значило в маленькую квартирку на улице Подбельского, где было свито первое в его жизни семейное гнездышко, и где так сладко ворковалось ему и его очаровательной подружке.
— Мне нужно масло поменять, — безучастно сказал Валико. — И хорошо бы — тормозные колодки. И еще карбюратор после вчерашнего бензина…
— Ну вот, как ехать, все у него барахлит. А что, раньше не мог сказать?
— Я сто раз говорил, что у Дато заправляться может только тот, кто свою машину не любит и не жалеет!
— Не смей оскорблять моего дядю!
— Дядя у тебя — чистое золото, но бензин у него — чистое гавно!
Они полетели на самолете.