— Я вас так понимаю, — сказал Игорь, положив руку ей на колено.

Увидев это в дверную щель, Рантик почувствовал острый приступ ревности и… возбуждение.

Володя посмотрел в сторону спальни и сделал другу жест, что намерен удалиться. Увидев это движение, Эсмира сама положила руку ему на бедро и сказала:

— Я вас умоляю, ребята! Вы настолько оба мне нравитесь, что я готова вам рассказать чистую правду. Вы знаете, до чего довел меня муж? Я когда вижу нормального живого мужчину, просто с ума схожу. А что делать? У меня же это место тоже не железное… Мне нравится, когда у мужчины хорошая стойкая эрекция. Вот, как у вас Игорь. Сразу видно что вы настоящий мужчина. Можете показать мне это дело. Не стесняйтесь меня, я ведь бывшая медсестра. Работала в призывной комиссии. Я столько этих ваших дубинок понасмотрелась. И знаете, меня специально использовали, чтобы определять, насколько у ребят это хорошо работает. Я так наклонюсь перед ним сисьсками вперед, беру двумя пальчиками и головку открыва-аю… А он как сумасшедший, не знает куда ему деться — у него ведь стоит, как у танка!

Подобная откровенность возбуждала, шокировала, доводила до умопомрачения — особенно Рантика. Шофера хохотали, тем более, что свои описания дамочка тут же охотно демонстрировала на них. Единственное, чего они не понимали, так это ее болтливости. Для чего надо, садясь верхом, восклицать: «Ох, какой у тебя здоровый член! Он пронзает меня насквозь! А ты не убирай свой далеко, я хочу почувствовать вкус твоей спермы…»

Но эти восторги она адресовала не им, а своему дорогому Рантику, который уже давно не в состоянии был возбудиться ничем, кроме подобия того зрелища, которое его так очаровало при их первой встрече. До оргии в бандитской сауне он был вполне заурядным мужем и весьма средним любовником. Увиденное так его поразило, что наложило отпечаток на всю его дальнейшую жизнь.

Эсмира исследовала этот феномен с пристрастием. Рантика не в силах была подвигнуть на секс ни женщина, ни мужчина, ни ребенок, ни даже групповые зрелища. Она мастурбировала перед мужем, устраивала лесбийские игрища и заковывала в кандалы. Но одно лишь способствовало его сексуальной разрядке: подглядывание за тем, как она развлекается с другими мужчинами. И Эсмира поняла, что если не пойдет ему навстречу, то потеряет мужа. А вместе с ним и все деньги и влияние, и даже работу с девочками. Потому что, однажды подглядев за другой и обнаружив, что он способен обходиться без нее, Рантик, разумеется, постарается стереть ее из памяти. А лучше всего и с лица земли. Все-таки недаром у него в дружках самые свирепые бандиты города и всей страны…

…Оргазм накатывал на нее и сзади и спереди, брызгал острыми волнами наслаждения, и обрабатывая распаленную самку с двух сторон, эякулируя ей в лицо и на ягодицы, молодые мужчины не услышали, как тихонько приоткрылась дверь спальни, и к ним вышел еще один голый мужчина с пистолетом в руке.

Эсмира услышала хлопок, который она давно уже ждала, стон и тяжелый звук осевшего сзади нее тела. Затем она попыталась отпрянуть в сторону, но второй мужчина, которого она ублажала ртом, схватил ее за тощие костистые плечи, попытавшись прикрыться ею — не успел. Он повалился на пол, содрогаясь в конвульсиях, а Эсмира, буквально сотрясаемая оргазмом от вида хлещущей крови и пистолета, встала на колени и приняла в себя своего любимого и желанного супруга. И пусть минута их близости была краткой, но сладостных воспоминаний о ней у них хватало надолго — недели на две-три…

Потом наступало отрезвление. Эсмира шла в душ и нежилась под нежными струйками теплой воды, еще раз переживая приятные воспоминания вечера. А Рантик вызывал неболтливых парней из охраны и просил их избавит его от типов, которые попытались приставать к его супруге («вон они лежат, под ковром… да. И ковер тоже выбросите… И потом здесь надо помыть пол шваброй… Мерзавцы, не ценят хорошего отношения, их как людей приглашают в гости, а они хамят, хозяйку оскорбляют…»). Молчаливая охрана довольствуется премиальной тысячей долларов и, поместив тела незадачливых любовников в мусорные баки, загружает их в принадлежащий Рантику мусоровоз и отвозит на ближайшую свалку, где исправно чадит мусоросжигательный завод итальянского производства. Кстати, тоже принадлежащий Рантику. Таким образом, свои сексуальные проблемы супруги решают в узком семейном кругу.

Серго Джангулидзе был некогда вором, висело на нем и два убийства, и ограбление сберкассы. Однако в период перестройки выдвинулся он в политические деятели, побыл недолго замначальника армии самообороны. Но когда период самовластия и анархии окончился, он тихо удалился в отставку и зажил себе на родине в премилом особнячке из 26-ти комнат с садом и аллеями, посыпанными толченым кирпичом. Именно с ним договаривался Вано о поставке транспорта с метадоном.

Он принял Тенгиза в своем кабинете, под портретом Сталина и, когда молодой человек вошел, приветственно поднялся, тепло пожав ему обе руки.

— Мир много потерял с твоим отцом, — сочувственно сказал он. — С Вано ушла целая эпоха. В чем-то он был похож на нашего Сосо, — он с уважением покосился на портрет Сталина. — Он тоже был вождем, гением и лидером… Но… своего мира. И всем нам известно, что бывает, когда такой человек безвременно уходит. Мир погружается в хаос и анархию.

— Я бы не хотел этого допускать, дядя Серго, — сказал Тенгиз. — Вы знаете, как мой отец хотел, чтобы все оставалось на своих местах. Он умел держать людей в узде. И не только силой слова. Но и делом. Девизом папы были два слова «Стабильность и процветание». Люди не смогут спокойно жить и зарабатывать деньги (а ведь для этого мы все живем) если не уверены, каким будет курс доллара, какой будет зарплата и будет ли она вообще? А ведь зарплата — это не только выпивка или развлечение, в России это и еда, и свет и тепло…

— Хо-хо! — замахал руками Серго. — Мы уже и думать забыли, что существует еще какой-нибудь свет кроме керосинок. А зимой приходится дом отапливать мебелью. Клянусь! Пришлось покупать японскую электростанцию, воровать для нее солярку, чтобы хоть немного осветить дом…

— Но разве ради этого вы с папой сидели в тюрьмах? — проникновенно сказал Тенгиз. — Разве ради этого страдал великий вождь и учитель и русского и грузинского народов? — И он с поволокой в глазах посмотрел на портрет «вождя и учителя». — Мы не можем допустить, чтобы наш народ, его лучшие представители, ютились в нищете.