И вот Абаль. Уже три года непонятно кто и что, живет чужими желаниями, отдала тело в пользование. Что творится у нее на душе, а, Бахма? Что твои два месяца против ее трех лет?

Самое удивительное в людях, что ни мне, ни кому другому, наверное, никогда не понять, что есть сила их и что слабость. Согласиться на условия ойгона — слабость? Слабость. Выдержать три года — сила? Сила. Небывалая сила. И так во всем. Все переворачивается, перетекает, изменяется на твоих глазах.

Ох, Союн, как же ты слепил таких удивительных существ? Неужели с себя? Тогда ты воистину велик!

— Я могу выкупить тебя, — сказал Бахмати, касаясь золота за пазухой.

— Что вы! — не на шутку испугалась Абаль. — Как я тогда? Меня же господин сайиб сразу выгонит! Я уже привыкла. Нет-нет, господин Бахма, — она схватила его за пальцы, — вы даже не думайте, мне сейчас хорошо.

Бахмати покивал.

Конечно, это тоже в человеческой натуре. Приспособиться даже к самым ужасным условиям и находить в них короткие радости. Мало того, бояться хоть что-то изменить.

Жалко мне тебя, Абаль.

Бахмати заглянул девушке в глаза.

— Вызови его.

— Господин Бахма, — умоляюще истончился голосок Абаль.

— Вызови. Я не буду говорить о покупке.

— Вы обещаете?

Бахмати вздохнул.

— Да. И это бесплатное обещание.

Абаль быстро клюнула губами ойгона в щеку.

— Дай вам Союн долгих лет…

Ах, губы ее! Что там спрашивал сайиб? Умею ли я любить женщин?

Звякнули медные шарики, прикрепленные к браслету железными колечками. Неслышно пересыпался внутри пустынный песок. И двойник Абали, синеватый, просвечивающий, соткался на лавке по другую руку.

— Заметил-таки, — произнес он мужским голосом, и было не понятно, чего в нем больше — удовлетворения или досады.

— Это моя земля, — сказал ему Бахмати.

— А я знаю, — двойник обмахнулся подолом призрачного платья. — Но я вроде ничего не нарушил. Договор у меня свой.

Он кивнул на Абаль, застывшую неподвижной куклой.

— Ты же джаванг, ойгон страсти, — недобро улыбнулся Бахмати, — а значит, пьешь всех, кто даже с интересом на девчонку посмотрит.

— Так красивая же девочка, — сказал джаванг.

— Пью здесь я, — твердо произнес Бахмати. — И право здесь мое.

Джаванг подумал.

Лицо его утеряло женские черты, обозначился хищный мужской профиль с орлиным носом и широкими крыльями морщин.

— Да я не спорю, — сказал он. — Я и пил-то по чуть-чуть, незаметно.

— Имя? — спросил Бахмати.

— Муштаф, — быстро ответил джаванг, заметив, как закрутились у его ног злые пыльные смерчики. — У меня Договор.

— А это особый городок.

— Да я уж понял, — джаванг выругался на пустынном наречии. — Не Порта, не Астраба, даже не вонючий Илем-Тар. Дыра. Я намекал было Ирхончику своему…

— Заткнись, — сказал Бахмати.

— Молчу.

— Будет так, — Бахмати притопнул сандалией по плитке. — Кого любишь, того и пьешь. Только не загоняешь сайиба до смерти. Ты понял?

— А Юсефа?

— Кого?

— Юсефа, слугу.

— Ты и с ним?

— О, как будто с ним нельзя! Зачем ограничиваться одним сайибом? Кстати, он не так хорош в искусстве любви, как в обжорстве.

— Хорошо, — сказал Бахмати, — пусть будет и Юсеф.

— А Мейхум?

— Что? — округлил глаза Бахмати.

Джаванг рассмеялся.

— О, нет, она стара. И у нее, кажется, никогда не было мужчины. Я шучу, шучу. О такую колючку сам поранишься прежде, чем…

Бахмати едва не зарычал.

— Я ограничиваю тебя домом сайиба, понял, Муштаф? На улице Абаль должна быть Абалью.

— Мне не привыкать.

Джаванг улыбнулся и стал таять.

— Погоди, — сказал Бахмати. — Ты знаешь о Кабирре?

— Нет, — последовал ответ. — Я из других мест. Ах, склоны Восточных гор, девушки как горные козочки, дикие, жаркие…

Сизый дымок обвил Бахмати, проплыл над плечами и весь без остатка втянулся в руку наложницы. Звякнули шарики.

— Хочешь меня?

Пальчик Абаль щекотнул подбородок Бахмати.

— Мне казалось, мы договорились, — сказал он.