— Нет, ты не понимаешь! — зашептал Зильбек. — Кашанцог сожрет всех! Там, во тьме, у него куча братьев, а здесь он будет один. Ты думаешь, он тебя не тронет? Ему будут нужны все! Он всех вберет в себя. Растворит, присвоит, высосет! Всех!

— Зачем?

— Чтобы сразиться с братьями, а затем — с айхорами!

— Я думаю, его остановят.

— Кто?!

Вскрик ойгона пути на миг перекрыл гул торговой площади.

— Спокойней, Зильбек-дибх, — сказал Бахмати. — Оргай-многоног не просто так собирает всех от карриков до суккабов.

— О, великое воинство, — скривился ойгон.

— А люди, вполне возможно, обратятся к Союну.

— Только вот услышит ли он их?

— Не знаю. Но это дело будущего. А есть дело настоящего.

— Какое?

— Жемчужина. Ты привез ее?

Зильбек кивнул.

— Да. Но она обошлась дорого. Это редкость даже среди ловцов. Я обошел семь прибрежных деревень у Илем-Тара…

Бахмати вынул золотую пластинку.

— Этого хватит?

Глаза Зильбека зажглись.

Ойгоны пути любили золото. Возможно, для них оно было, что жемчужина для Бахмати. Говорили еще, что все свои сокровища они прячут в себе. Убей ойгон-дибха, и перед тобой появится целая сокровищница. Правда, неизвестно, принесет ли тебе то золото счастье.

— Знаешь, — сказал Зильбек, глядя на оскал оконтуренного узором золотого зверя, — я бы рад отдать жемчужину и за меньшее. Но твоя новость… Боюсь, этого будет мало по нынешним временам. Если Чонхол свернет торговлю…

— Я понял, — сказал Бахмати, — мы — честные ойгоны, мы не договаривались о цене. Но и я, и ты знаем, что отказ от соглашения…

— Я не отказывал тебе, — быстро сказал Зильбек и облизнул губы. Взгляд его ласкал зверя. — Твоя цена хорошая. Золото старое, чистое. Такое уже и не встретишь. Или Замбалек. Или Гунбу. Великие были чеканщики в сгинувших шахриятах, их стиль. Но и ты пойми, тейчун. Мы не договаривались о цене.

Бахмати захотелось вытрясти из Зильбека душу. Хотя бы половинку ее. Но он взял себя в руки. Никакой ойгон пути не станет тягаться с ойгоном места там, где действуют его правила.

— Ты говоришь, золото чистое, — медовым голосом сказал Бахмати, и Зильбек качнулся. — За пластину можно взять двух волов или верблюда и козу. Или десять мешков зерна. Или семь по десять мер плотной ткани. Или…

— Не надо, — Зильбек поежился, словно ему жал ворот халата. — Цена справедлива.

— В пути ее назначал бы ты, — сказал Бахмати.

— Я бы назначил, — вздохнул Зильбек. — Ты же принес две пластины.

— Нюх у вас, дибхов, хороший. Если б жемчужин было две, то и пластин я бы отдал две.

— Жалко. Ну, одна так одна.

Зильбек запустил руку за пазуху. Халат толкнулся со спины — пальцы ойгона в поисках нужного прошли сквозь тело.

— Ну, вот, — он выудил жемчужину, обдул, потер ее о рукав. — Смотри, тейчун, ни трещинки, ни изъяна. Настоящая черная.

Бусина прокатилась по ладони, вбирая свет солнца.

Была она, конечно, не черная, а густо-фиолетовая, но и того довольно. Бахмати прищурил глаз — не успел ли кто нанести свой знак.

Нет, чистая.

— Обмен? — сжал он пластину.

— Обмен, — согласился Зильбек.

А торговые ряды шумели о своем. Дюжими работниками складывались и переносились тюки. Вскрывались мешки, зерно и рис из них пересыпались в мешки меньшие, взвешивалось раз и — мы, конечно, доверяем друг другу — два, и, чтобы наверняка, три. Вы довольны? Платки и тюрбаны покупателей ныряли под навесы, дети носились, взбивая полы халатов. За караван-сараем жарили мясо, но дух его, казалось, накрывал всю площадь настоянным на горьковатых ветвях карагача ароматом.

Полученное золото Зильбек сразу растворил в себе, было — и нет уже.

— Кроме Кабирры…

— Ничего, — сказал Бахмати, пряча жемчужину в потайном кармашке рукава. — Ни вестей, ни вестников.

— Он пойдет на Порту.

— Кашанцог? А что ему Порта?

— Много людей.

— И что?

Зильбек моргнул.

— Тейчун, ты сам их пьешь. Зачем тебе люди?

— Для него это капли.

— А если нет? Люди — дети Союна. Часть его, — сказал Зильбек, поднимаясь. — Или он может держать их в заложниках. В общем… — он виновато улыбнулся. — Лучше где-нибудь спрятаться. В горах. В море. Я подскажу тебе путь.