— Ах, ну да, пока, — Абаль моргнула, из глаз ее пропал синеватый блеск, а из голоса — грубые, мужские нотки. — Господин Бахма!

— Да, — поддержал ее Бахмати.

Девушка наморщила лоб, словно с трудом припоминая последние мгновения.

— Вы поговорили с ним?

— Поговорил, — ойгон поднялся. — Мы разрешили все спорные моменты, не волнуйся. Сайиб уже звал тебя.

Абаль вскочила.

— Пусть Союн будет милостив к вам!

Касание губ. Разлет складок сине-зеленого пагуфа. Ш-ш-ш — змеями струятся за ускользающей женской фигуркой длинные рукава.

Бахмати постоял, провожая девушку взглядом.

Когда Союн был милостив к ойгонам? Когда сослал вниз или когда установил границы? Глупая девочка. Странно, что злости нет.

Впрочем, она ведь тоже пожелала не со зла.

Он вышел из выбеленных известью комнат. Пора бы разжиться жемчужиной, вот что. Вот где проявится милость Союна.

Солнце стояло уже высоко, и тень пыталась спрятаться под ногами, а, возможно, даже залезть под халат. Бахмати совершенно по-человечески вспотел. Вроде бы что зной пустынному ойгону? А вот кажется едва переносимым.

Привычки людей заразны, их не подсадишь в перекати-поле, как яхун-тинтак.

На базарной площади было пусто. Под навесами по ее краям сидели на помостах торговцы и простой люд, пили чай, дремали, вели ленивые разговоры. Женщины ожидали в отгороженных половинах. В караван-сарае плавились неподвижные тени слуг, присматривающие за тюками с зерном, фруктами и верблюжьей шерстью. Над чайханой вился дымок — к прибытию каравана варили плов и пекли лепешки. Из чайханы с пиалами бегали к помостам подручные чайханщика Дохара.

Ойгону, когда он проходил мимо, кивали, кланялись, прижимая ладони к груди, звали в свой круг. Бахмати улыбался и кланялся сам. Песок скрипел под туфлями.

Добравшись до глинобитной башни, пристроенной к караван-сараю и возвышающейся над хижинами, он задрал подбородок и сощурился.

— Сулем! — крикнул он. — Ну что там?

Наверху произошло движение, и мальчишка лет тринадцати, сын владельца чайханы, свесил вниз чернявую голову.

— Ничего, господин Бахмати.

— Совсем ничего?

— Совсем.

— Мы уж спрашивали, господин, — сказал старик, сидящий на ближайшем помосте. — Все ждем, когда появятся.

— Ясно.

Бахмати проверил золото и, развернувшись, по широким ступенькам поднялся в душное нутро чайханы, желтое от ковриков и циновок.

— Чашку чая, Дохар.

Улыбающийся круглолицый хозяин — короткие усики, фартук, полотенце через плечо — дернул занавесь, выпустив в зал дым и пар.

— Уже делаю, господин Бахмати. Как вы любите — черный, с розовыми лепестками.

Бахмати кивнул, располагаясь на продавленных подушках.

Зной плыл в окна, густой, будто сироп. По площади провели осла, белого от песка. Девочка с хворостом прошмыгнула между навесами.

Слева от Бахмати пошевелился старый Фаттах, причмокнул губами, поправил наползшую на глаза мохнатую шапку.

— А-а, господин Бахмати! Не подскажете, какой сегодня день?

— Жаркий, — ответил Бахмати.

— Нет-нет, — не согласился старик, — помню, когда я был еще молодым, лет тридцати, один месяц стояла такая жара, что наш бедный верблюд сварился заживо. Я в хлев, а он — глаза белые, и от языка дымок курится, хоть сейчас режь на чорпан-дохе.

— Как же вы выжили, достопочтенный Фаттах?

Старик окунул узловатый коричневый палец в свою пиалу.

— Теплая, — с огорчением произнес он. — Что? А так и выжил. Вы, кстати, не пробовали чорпан-дохе со сливами?

— Нет, — улыбнулся Бахмати.

— Зря.

Появившийся Дохар поставил перед ойгоном пиалу и, сложив молитвенно руки, пахнущий мясом и прожаренным зерном, опустился рядом.

— Господин Бахмати, не уделите ли мне немного вашего драгоценного времени?

Бахмати мысленно вздохнул. Почему? — подумалось ему. Почему именно сегодня? Чувствуют они что ли, что я договорился с Хатумом?

— Это может подождать? — без особой надежды спросил он.

— Видите ли, — сказал Дохар, опуская глаза, — в караване везут невесту моему Сулему.

— О, невеста — это хорошо, — вклинился в беседу Фаттах. — У меня было три невесты. Одна умерла до моего рождения, другая сгинула во время войны Коркан-хана и Нагойты за пески Аллям-куля. Зато третью я уже никуда не отпускал!