— Серебро? Что ж… И вот этот ковер, что у меня за спиной. Ох, разоряете вы меня. Дочь — персик, сливовая веточка.

Бахмати усмехнулся.

В чайхане зазвякали монеты, затем достопочтенный Теймур сказал, что все точно, а ковер нужно подвязать веревками, Мелехар увела дочь спать на новое место, вышел на улицу Сулем, печальный от того, что так и не увидел лицо невесты, но завтра, завтра… Что ж ты не кончаешься, дурацкая ночь?

Дальним краем в круге высокого света прошел толстяк Зафир. Сегодня вроде почти не стучал своей колотушкой.

На небе, глубоко-синем, мягком, бархатном, самоцветами сияли звезды. Наливающаяся полнотой луна была бледна и не здорова.

Бахмати дождался, пока Сулем вернется в дом, а родители Шахрезы отволокут ковер к воротам караван-сарая, и спрыгнул с навеса. За ними, невидимый, он проследовал сквозь весь караван-сарай, мимо тюков и людей, спящих одетыми и вповалку, мимо бодрствующего, моргнувшего на ойгоне стража — за вторые ворота, к хлеву.

Достопочтенные Теймур и Мелехар, оказывается, владели ослом и верблюдом. Где-то на задах, видимо, пряталась еще и повозка.

Совсем не густо для богатой семьи.

Пофыркивали, вздыхали многочисленные животные. Пока ковер крепили между верблюжьими горбами, Бахмати стоял в тени.

Затем вышел.

— Дочь — чья?

На круглых лицах проступил, но быстро стаял испуг.

— Наша! — выступила вперед Мелехар. — Наша кровиночка, умничка Шахреза.

— Спрашиваю еще раз…

Бахмати улыбнулся женщине плотоядной улыбкой. В уголках губ, разрывая рот, треснула кожа.

— Приемная, — выпалила Мелехар, наблюдая расширившимися глазами, как обмахивает клыки узкий синий язык. — Приемная, но как родная.

Бахмати щелкнул зубами.

— Хорошо, хорошо, — Теймур отодвинул жену и полез за пазуху. — Не родная, не приемная. Времена такие. Много детей без родни, без крова. Кагены Сойяндина год как прошлись по срединным землям. Разруха, пожары. А мы что? Мы берем девочек да в хорошие семьи пристраиваем. Все жалеючи, все за них болея.

— А еще за них платят.

— А знаете, сколько они жрут? — накинулась на ойгона Мелехар. — И рис им дай, и виноград дай, и одень, и обучи!

— А опоили чем?

— Мы не опаивали! — Мелехар, казалось, была готова ринуться в кулачный бой-куруш.

Достопочтенный Теймур поступил разумнее.

— Маковое молоко, — сказал он, извинительно морщась, — но просто, чтоб не боялась. Молодые девушки, они такие непредсказуемые.

Бахмати покивал.

— Она хоть знает, где оказалась и кто она теперь?

— Да! — выкрикнула Мелехар.

— Мы намекнули ей, — сказал ее муж. Он наконец достал из-за пазухи нужное. — Если вы возьмете часть платы и позволите нам уехать…

На ладони его сверкнули дирхемы.

— Всего четыре? — удивился Бахмати.

— Мы еще должны господину Зильбеку и одному купцу.

— Хорошо. Но…

Бахмати опустил дирхемы в мешочек на поясе. Достопочтенные родители отступили под его взглядом к верблюжьему боку.

— Я не хочу вас здесь больше видеть, — сказал ойгон, щурясь. — Утром вы уходите с караваном и никогда больше сюда не возвращаетесь.

— Да мы с превеликой радостью! — воскликнула Мелехар.

На том и расстались.

По пути к себе в хижину Бахмати думал, что мог бы убить и прикопать трупы фальшивых родителей в пустыне. Он был в своем праве. Его пытались обмануть. Людей, находящихся под его защитой, пытались обмануть. Какой ойгон это бы спустил?

Конечно, еще не поздно. Бахмати фыркнул. Ладно, пожалел. По-человечески пожалел. Вдруг действительно собирают и кормят детишек. Хотя, скорее, по фигурам Теймура и Мелехар — дети работают на их прокорм, чем наоборот. Но может поймут что-нибудь. Задумаются. А из четырех дирхемов получится лишняя дюжина слез.

Бахмати свернул на свою улицу и остановился.

О, Союн! — мысленно простонал он, обнаружив, что у его хижины топчется Зафир. Зачем наказываешь меня? Только что я совершил хорошее дело, и что?

Толстяк покачивался, засунув в нос палец. Лампа на жерди поплескивала светом на крыши и деревья. Пролезь что ли со двора?

Бахмати вздохнул и шагнул из темноты навстречу Зафиру.

— Зафир, извини, я очень устал. Мы завтра…

— Бахмати! — завопил страж, неуклюже двинувшись к нему. — Бахмати-хранитель! Бахмати, ты должен пойти со мной!