— Куда?

— Туда, — показал пальцем, вынутым из ноздри, толстяк. — Там человек!

— Кто?

— Человек! Он пришел из пустыни.

— Как же ты его увидел?

Бахмати поневоле ускорил шаг, увлекая за собой Зафира.

— Он сидел на вершине дюны потому что. Я подтащил его к стене.

Мимо двух пустых, полуразвалившихся хижин они вплотную подошли к пустыне. Низкая стена, сложенная из грубо отесанных камней на растворе яиц и кизяка, выполняла сущность, скорее, номинальную, граничную, чем действительно служила защитой Аль-Джибели от песка. На ближней дюне еще виднелись борозды, которые проделал Зафир, когда волок человека. Под светом луны они давали извилистые тени.

— Вот, — сказал Зафир.

Человек был без сознания. Дыхание хрипло вырывалось из него. Покрытые коркой губы болезненно кривились.

Бахмати присел.

Человек был обожжен солнцем. Худая грудь. Худые руки торчали из рукавов драного халата. Пятки походили на угли из костра — черные, с налетом серого пепла.

Из сердца человека далеко в пустыню тянулась нить, скрученная двойной косицей, крепкая, прочная нить-поводырь.

— Его нужно оставить в пустыне, — мертвым голосом сказал Бахмати.

— Шутишь? — улыбнулся Зафир. — Мы должны отнести его в твой дом. Или в дом лекаря.

— Нет.

— Ты не прав, Бахмати. Человека нельзя оставлять в пустыне, будь он хоть трижды плохой. Союн не забудет.

Свет от лампы плясал, то наползая на человека в беспамятстве, то отодвигаясь и выхватывая кусок стены с горкой наметенного песка.

"Кашанцог!" — пела нить-поводырь.

Незнакомец или бежал из Кабирры, или, что вернее, ходил под Старшим ойгоном в поиске других людей.

Через всю пустыню…

— Нет, — снова сказал Бахмати, — его надо отнести подальше.

А потом, подумал он, мертвый народец займется им.

Бахмати уже потянулся, чтобы схватить пришельца за ногу, но Зафир заслонил его собой. Лицо слабоумного толстяка приняло воинственное выражение.

— Нельзя, — сказал он и притопнул сандалией.

— Уйди, — оскалился Бахмати.

— Нельзя, — замотал головой Зафир.

Зазвякали многочисленные амулеты с оберегами. С лампы закапало масло. Бахмати тронул жемчужину.

— Зафир, ты пойми, его нельзя в Аль-Джибель.

— Можно, — насупился толстяк.

Пришедший из пустыни, застонав, повернулся набок и скрючился. Только бы не открыл глаза! Если через них взглянет Кашанцог…

— Отойди, Зафир, — попросил Бахмати.

Жемчужина разогрелась, хотя силы в ней оставалось не много.

— Не по людски это, Бахмати, — сказал толстяк. По мясистым щекам его потекли слезы. — Он же человек.

— А я ойгон!

Бахмати ударил легко, только чтобы опрокинуть. Зафир содрогнулся, но не отступил.

— Вы зачем…

— Уйди, прошу тебя!

Во второй раз Бахмати ударил сильнее.

Толстяк словно попал под залп песчаной бури. Халат развернул полы. Коричневое брюхо нависло над поясом и веревками. Лицо приняло на себя рой колких песчинок.

— Все равно!

Зафир отплевался и ладонями отер щеки.

— Ты понимаешь, что Аль-Джибель из-за этого человека в опасности? — простонал Бахмати. — Он приведет сюда смерть!

— А разве ты не защитишь нас, Бахмати?

— Как раз это я сейчас и делаю. Позволь мне…

— Нет!

— Упрямец!

Бахмати ударил в полную силу.

Зафира должно было, кувыркнув, перекинуть через стену в серый ночной песок пустыни, но он странным образом устоял. Халат распался на лоскуты, лампа сорвалась с жерди и потухла, шлепнувшись далеко за его спиной. Но сам страж только выставил ладонь и склонил к плечу голову. Не страшно слабоумному.

Жемчужина сделалась холодной.

Ничто человек против ойгона, а вот поди ж ты. А все потому, подумал Бахмати, что не боится в силу скудости ума. Да и я в последний момент сдержался. Свой же человек, хоть и глупый. Но так-то, конечно, удивительно. Выстоял.

— Ты знаешь, на что обрекаешь Аль-Джибель?

Зафир, помедлив, разожмурился. Песок посыпался со лба и с носа.

— Его к тебе надо, Бахмати.

— Ко мне… — Бахмати вздохнул. — Хорошо тебе, Зафир. Добро и зло сразу видишь. Взять человека — добро. Оставить — зло.