— Нельзя оставлять, — сказал Зафир и задрал голову на верхушку жерди. — Посмотри, лампу потерял.

— Новую привяжут. Ладно…

Бахмати подошел к лежащему человеку и под подозрительное сопение толстяка ухватил и оборвал невидимую нить.

Кашанцог все равно учует. Но так есть небольшой шанс, что не разберет, сколько здесь народа, да и побрезгует малым количеством.

Если, конечно, он уже не двинулся через Эгиль-Тэнгр прямо сюда.

Человек без нити вдруг выпрямился, выдохнул, приподнял голову и, разлепив глаза, прохрипел:

— Бегите.

Сил его хватило только на одно это слово. Зафир шлепнулся перед ним на задницу и прижал к потрескавшимся губам тыквенную баклажку с водой.

— Пей, человек, пей.

Бахмати смотрел с жалостью и недоумением.

Вода лилась и уходила в ведомого Кашанцогом как в песок. Может быть, она проливается под лопатками?

— Я думаю, Зафир, — сказал Бахмати, — ему все же будет лучше под твоим присмотром.

— Наверное, я бы справился, — подумав, ответил толстяк.

Баклажка рассталась с последними каплями. Незнакомец перехватил отнимаемую руку.

— Где я?

Взгляд его был как у человека, проснувшегося в кошмаре.

— Ты не бойся. Мы тебя спасли, — гордо сказал Зафир, помогая ему сесть. — Ты сейчас под нашей защитой. В Аль-Джибели.

— Далеко. О, Союн, как далеко.

— А почему "бегите"?

— Что?

— Ты сказал: "Бегите".

— Я? Нет. Я в Кабирре… — Взгляд человека прояснился. — Я был в Кабирре, — произнес он, — мы привезли шерсть… Гульнар, Бурзим — где они?

— Их не было с тобой, — сказал Зафир.

Человек закрыл лицо ладонями. Плечи его затряслись.

На гребне бархна за стеной плясал мертвый народец. Маленькие злобные существа, одетые в ошметки змеиной и человеческой кожи, с костяными ножами и копьями, кувыркались и прыгали, обманываясь в скорой поживе.

Бахмати погрозил им пальцем.

Мертвый народец встретил его жест плевками и бросанием песка. Тоненькие голоса призвали проклятия на голову ойгона.

— Что же, — сказал он Зафиру, — давай отведем его.

Вместе они подняли человека, так и не назвавшего своего имени.

— Как я оказался здесь? — пробормотал тот, неклюже переставляя ноги. — Я не помню.

— Тебе надо поспать, — сказал ему толстяк. — Ночью голова плохая, в нее через сны ойгоны стучатся. Зато утром она свежая.

Через три десятка шагов Бахмати оставил их ковылять до Зафировой хижины одних. В темноте, лежащей меж домов, страж с незнакомцем казались тревожащими ее покой пятнами. Нитью к самому Союну покачивалась жердь.

Ладно, сказал себе Бахмати, будем считать, что Кашанцог направится сюда. Сколько ему надо времени? Каравану — семь дней. А Старшему демону? Два дня? Три? С воинством, наверное, больше. Или меньше.

И Порта… Великая Порта ближе.

Будь Бахмати Старшим, первым делом пошел бы на Порту. Правда, Порта, изнеженным сайибом развалившаяся на берегу моря, шумная, пышная и богатая людьми, может оказаться ловушкой. Ойгоны не любят соленую воду, а караванные пути — на востоке и юге — оба идут через ущелья. Возможно, Порта с долиной Зейнаб и проросшими на ней городами видится Кашанцогу большой клеткой, дверцы которой в любой момент могут прикрыть айхоры.

Тогда, конечно, вырваться из нее на срединные земли — задача для Кашанцога первая. А если еще удастся пополнить силы душами людей…

Не зря я заказал слезы Чисиду, подумал Бахмати. Конечно, я не могу, как мастер Хатум прозревать скрытое, но нюх на неприятности у меня хороший. Собственно, с того самого момента, как дочь Оргая-многонога обозначила себя смешком, я уже знал, что Огненная принесла беду. Любовь и неприятности ходят в одних шароварах.

Люди все-таки умеют так сказать, что все — в одной фразе.

Так, а что делать мне? Бахмати шагнул через порог своей хижины и рухнул на лежанку. Что я могу? Он перевернулся на спину и уставился в смутно сереющую потолочную тьму. Нет, вопрос должен быть таким: сколько я продержусь против Кашанцога?

Ну, положим, даже против Кашанцога день я выстою.

С помощью остальных ойгонов может и отобьюсь совсем. Не захочет Старший тратить свои силы на пупырышек в пустыне, который представляет из себя Аль-Джибель.

Но если прав Чисид и помощи не будет? Если Оргай-многоног поклянется в верности Кашанцогу, а с ним и весь Круг?