— А что такое? — спрашивает ни о чем не догадывающаяся бабушка. — В Сане беспорядки? — беспокоится она.

— Насколько я понимаю, это те, с севера, последователи организации «Аль-Хаути», — поясняет Марыся, которая уже досконально вникла в эту тему.

— Ты угадала, — подтверждает ее предположение муж. — Если заваруха начнет распространяться, мы смоемся отсюда ближайшим самолетом.

— Но куда?! — Старая женщина замирает от ужаса. — Нам уже надоело скитаться! — выкрикивает она со слезами на глазах.

— Милые мои дамы, мы ведь в любом случае раньше или позже должны будем отсюда выехать, — говорит Хамид, делая ударение на каждом слове и пристально глядя жене в глаза, а та наклоняет голову и прикусывает губу.

— Я о чем-то не знаю? Если я и дальше буду жить с вами, то, может быть, вы могли бы хоть иногда сообщать мне о своих решениях, — возмущается бабушка. — Разве только вам надоело мое общество…

— Ahlan, что творится? — В зал, словно буря, вбегает довольная Лейла.

Семья у стола молчит, закрыв рты.

— Какая-то небольшая семейная ссора? — спрашивает девушка, стягивая через голову чадру, а вместе с ней ненавистный никаб. — Ах! — вскрикивает она, расстроенная, и закрывает искалеченное лицо смотанной тканью.

— Чтобы проторить нам дорогу, Лейла первой поедет в Саудовскую Аравию, — сообщает всем Хамид, опуская взгляд, чтобы не смущать девушку, которая нервно закрепляет легкую ткань.

— Что?! Почему? Зачем? Я в жизни не была за границей! — защищается кузина.

— Потому.

Мужчина указывает пальцем на ее лицо и продолжает:

— У меня есть старый добрый приятель, с которым я знаком еще со школы в Рияде и со времен учебы в Штатах. Вместе мы прошли многое. Он известный хирург и, кроме того что работает в госпитале, вечерами подрабатывает в частной дерматолого-пластической клинике. Я разговаривал с ним о тебе, Лейла. Нужно только сделать снимки, начальные анализы — и едешь. Ашраф будет тебя сопровождать, так положено — ты знаешь.

Женщины открывают рты от удивления. Хамид, как всегда, шокирует их своей добротой и щедростью. Растроганная Марыся подходит к нему и нежно целует. Лейла замерает, но видно, как она дрожит, а затем и вовсе взрывается плачем.

— По крайней мере, я уже знаю куда мы едем теперь, это уже кое-что, — говорит шепотом бабушка, похлопывая всхлипывающую девушку по спине.

Хамид все чаще находится вне дома. Марыся с бабушкой, одинокие и лишенные общества веселой Лейлы, находящейся сейчас в Рияде, все больше времени проводят в разговорах и воспоминаниях. Старая мудрая женщина не дает Марысе забыть о ее польских корнях — месте рождения и матери.

— Бабушка, ну сколько можно об этой Польше! Дай мне наконец покой и не называй меня Марысей. Это, во-первых, ставит меня в неудобное положение, а кроме того, вводит в какое-то состояние раздвоения личности. Я привыкла к Мириам, и девяносто девять и девять десятых процента людей так ко мне обращаются! — Девушка, весьма недовольная, не в первый раз настойчиво напоминает бабушке, как та должна себя вести.

— Не понимаю тебя, мое дитя. Почему ты так зла на свою мать? Ведь она столько вытерпела, столько времени и денег потратила, чтобы тебя отыскать. А ты, как та глупая коза, не поехала с ней и уготовила себе такую тяжкую судьбу.

— Я уже говорила, что в жизни не оставила бы тебя…

— Тоже мне героиня! — прерывает ее старая ливийка.

— К тому же, если ты заметила, я не жалуюсь. Для меня приезд в Йемен не был ошибкой, я узнала прекрасных людей, нашла свою любовь…

— Но я по-прежнему не могу понять, что ты скрываешь в глубине своей впечатлительной души. Нельзя не любить мать!

— Когда она появилась впервые, ее интересовала только Дарья, — жалобно говорит девушка, уставившись в пол. — На меня ей было наплевать! — взрывается она наконец, потому что драматические переживания последних лет переполнили чашу страданий и она больше не может заглушить обиду.

— Но это неправда! — возражает Надя.

— Вспомнила обо мне после семи лет! — Марыся вскакивает и хочет выйти из комнаты.

— Иди сюда, моя маленькая. — Бабушка хватает ее у двери и крепко прижимает к себе.

Девушка, не в состоянии удержать слезы, начинает плакать.

— Ты уже настолько взрослая, что я расскажу тебе все, что знаю… о связи твоих мамы и папы. Узнаешь пару сильнодействующих подробностей о своем отце, хотя, думаю, у тебя уже сложилось мнение о нем. Садись.

Она усаживает внучку в кресло напротив, делает глубокий вдох и начинает рассказывать неизвестную Марысе историю супружества ее родителей.

— У твоей красивой мамы никогда не было легкой жизни с моим сыном, потому что, честно говоря, из него вышел почти идеальный мерзавец. Не знаю, как было в Польше, но, когда она приехала к нам в Ливию, стало заметно, что твой отец давит на нее со всем арабским умением. Если он хотел, то был милым, чутким, любящим и давал ей счастье, тем самым привязывая к себе еще больше. Чаще, к сожалению, был самим собой, а это значит — отталкивающим, противным хамом с садистскими наклонностями! Тьфу, тьфу.