— Мне известно твое мнение, но выхода у меня нет.

— Так, может, он тебе и со мной встречаться запретит? И вообще с кем бы то ни было? На это ты тоже согласишься?

— Ахмед вообще не знает о моем решении. Он не давил на меня, не приказывал, ни разу даже не заикнулся о том, чтобы я ушла с работы.

Бася таращит глаза и неодобрительно морщится, затем качает головой и отправляется заниматься своими делами. Мне предстоит еще доработать до конца месяца. Десять чудесных дней. Как и чем я буду заполнять свое время потом — знать не знаю. Не знаю я и того, как объясню Марысе, что она больше не будет ходить в подготовительную группу польской школы (а ведь она так этим гордилась!). Ей теперь не с кем будет общаться, потому что с начала учебного года и дети Мириам, и соседская детвора пошли в школу. Дом моей свекрови теперь тих и пуст. Может быть, Ахмед все же разрешит ей ходить в польскую подготовительную? Или запишет ее в какой-нибудь детсад… Что ж, оставлю это на его усмотрение, самой мне уже надоело то принимать решения, то отказываться от них. Я даю нашему браку последний шанс. Если моя жертва не возымеет действия и отношения между мной и мужем так и останутся скверными, мне придется сдаться. Сдаться и признать, что, вероятно, мы с Ахмедом все-таки не пара.

Вечером я объявляю Ахмеду о своем шаге. Он внимательно смотрит на меня, его большие глаза блестят, и недоверие в его взгляде сменяется обожанием. Внезапно он срывается с места и подходит к шкафу.

— У меня для тебя кое-что есть, — говорит он и несет маленькую атласную коробочку. — Целая вечность прошла с тех пор, как я купил это. Я тогда не жил дома и очень по тебе скучал.

— Тогда почему…

— Не было подходящего момента… настроения не было, как-то все не клеилось, — поясняет он. — Мы так отдалились друг от друга, что я боялся, а вдруг это уже конец…

Опускаясь передо мной на колени, он открывает футляр. Не могу поверить собственным глазам! Такой красоты я отродясь не видывала! Ахмед берет колечко с крупным бриллиантом и надевает мне на безымянный палец.

— Я очень люблю тебя, Доротка, — шепотом признается он. — Надеюсь, ты никогда не сомневалась в этом. Порой я поступаю глупо, не подумав, но помни, огонь вот здесь, — он прикладывает руку к сердцу, — никогда не угасал и не угаснет. Никогда в жизни.

— И все-таки ты уволилась, — с этими словами Самира входит в нашу спальню. — Ты дурочка, и ничего с этим не поделать. Может, за это я тебя и люблю, сестрица, — смеется она, обнимает меня и ласково целует в знак приветствия.

— Я тоже тебя люблю. Все будет хорошо. Теперь-то уж непременно все наладится, — убеждаю я скорее себя, чем ее.

— Разумеется! Если он и на этот раз все испортит, ну, тогда он полный идиот. Но помни, мужчины редко ценят жертвы, принесенные ради них. Они этого вообще не замечают, потому что считают, что так и должно быть — они, мол, цари и боги и все должны им повиноваться.

— Да ладно, не будь такой пессимисткой. Достань-ка пирожные из коробки, а я сварю кофе.

Первый нерабочий день я провожу весьма приятно. Правда, Марыся капризничает и порой хнычет, но я сегодня стараюсь обеспечить ей максимум разнообразных удовольствий. Так или иначе, мне нужно за собой следить и не предаваться полностью праздному образу жизни — я ведь помню, как я растолстела в первые месяцы, проведенные здесь. Мне необходимы гимнастика и хоть какое-то движение, вот только как этого добиться, не нарвавшись на очередные неприятности?

— Привет на старом насесте, курица. — На смену Самире, которая ушла всего десять минут назад, приходит элегантная Малика. — Дот — домохозяйка, зоуза арабийя [46] , — дразнит меня она.

— Иногда это лучший выбор, — парирую я.

— Для тебя? Вряд ли. Куда же подевалась твоя эмансипированность?

— Туда же, куда исчезли и мужчины современных взглядов, — огрызаюсь, бросая на нее холодный взгляд.

— Может, ты хоть на фитнес снова начнешь ходить? — меняет тему Малика. — В противном случае через два месяца ты и в дверь не пройдешь. Особенно с такой… диетой. — Она неодобрительно указывает на блюдо с оставшимися пирожными.

— Я перестала ходить в фитнес-клуб, потому что не могу смотреть на негодяя, который разрушил жизнь такой славной, милой и доброй женщины, как Мириам, — поясняю я. — И меня удивляет, что ты еще туда ходишь и поддерживаешь с ним дружеские отношения.

— Дружеские? Да они даже приятельскими никогда не были. Хоть он и мерзавец, но тренер, должна я признать, отличный. А кроме того, клуб посещают мои знакомые, я там завязываю контакты… — И вдруг осекается, осознав, что и так уже сказала слишком много.

— А как дела у Мириам? Мы с ней вообще не видимся. — На этот раз тему меняю я.

— Я для нее делала все, что могла, но она еще сильнее замкнулась в себе и практически не выходит из собственной спальни. На звонки не отвечает, разговаривать ни с кем не хочет. — На лице у Малики вырисовывается грустное выражение, и она нехотя тянется за пирожным.

— Ты меня огорчила. А что Махмуд?

— Даже не вспоминай! — с полным ртом отвечает она. — Он переехал к своему брату, но детей оставил — так ему удобнее: в конце концов, ими всегда занималась и продолжает заниматься наша мать. Ни с кем из нашей семьи он разговаривать не желает, даже с Ахмедом. Всего один раз соизволил взять трубку, и то лишь для того, чтобы заявить мне, что во всем виноваты мы, потому что, дескать, до такого допустили. Мириам была под нашей опекой, и он полагал, что его жена в безопасности. Затем он принялся обвинять всех по очереди, понося нас грязными словами, а в довершение швырнул трубку.