(Произошло это либо в 1894, либо в 1895 году — точнее Эскулап установить не смог, никаких архивных записей не сохранилось. Но в любом случае старухе Ольховской было ко времени их встречи в 1972-м немногим более ста лет. Возраст достаточно редкий, хотя, конечно, и не запредельный.)

С мужем Евпраксия прожила без малого три года, родив ему двух сыновей-погодков — Яна-младшего и Владислава. Затем овдовела. Обстоятельства смерти Яна Ольховского было не установить — не ввиду их какой-то особой загадочности, но за давностью лет и отсутствием живых свидетелей.

О событиях, последовавших спустя двадцать лет, известно было больше, хотя и не намного. Старший из братьев Ольховских, Ян, с Гражданской не вернулся. Воевал ли он за белых, или за красных, или не воевал вообще, просто сгинув в закружившей страну кровавой круговерти, — неизвестно. Ян мог погибнуть, мог эмигрировать, мог поселиться в любом уголке бывшей Империи (в последнем случае вероятнее всего под чужой фамилией — по крайней мере, в 1972 году поиски Конторой следов такого человека успехом не увенчались).

Судьба Владислава сложилась иначе. В Гражданскую он воевал — и воевал за белых. Служил у Колчака в чине поручика. Правда, карателем, зверствовавшим по тем таежным деревушкам, что укрывали партизан-щетинкинцев, не был, иначе едва ли дожил бы спокойно до 1938 года. На войне Владислав занимался тем же, чем и в мирной жизни — обеспечивал движение эшелонов по Транссибу. (Был он инженером-путейцем, мать смогла таки обеспечить сыновьям хорошее образование.) Гражданская война, как известно, велась в основном вдоль железнодорожных веток, особенно в Сибири, и Восточный фронт порой катился в ту или иную сторону со скоростью паровоза — огромные территории к северу от Транссибирской магистрали меняли на военных картах цвет с белого на красный или наоборот, хотя жители дальних медвежьих углов и в 19-м, и в 20-м, и позже, пребывали все еще под властью временного правительства, а то и самого государя-императора…

Как бы то ни было, под репрессии, коснувшиеся активных участников белого движения в начале двадцатых, Владислав Ольховский не попал. Но был вынужден уехать в Не-федовку — вместе с матерью, вдовой (?) брата и тремя оставшимися после Яна-младшего детьми… К деревенской жизни экс-поручик не был приспособлен — и его мать единолично (и успешно) заправляла всем оставшимся ей от родителей хозяйством.

Через три или четыре года Владислав женился — что характерно, на вдове собственного брата… И та нарожала ему еще пятерых детей — последняя, родившаяся в 1939 году Елизавета Владиславовна отца так никогда и не увидела. (Кстати, среди внуков и внучек бабушки-Ольховской были две Лизы, и часто их так и звали, без имен — Яновна и Владиславовна…)

К 1938 году НКВД вспомнил и про не особо активных участников белого движения — активные к тому времени были все уже перестреляны или пересажаны. Вопрос: чем, интересно, может заниматься затаившийся во глубине сибирских руд бывший колчаковский офицер? Ответ: ясное дело, готовит реставрацию буржуазно-помещичьего строя да шпионит в пользу заграничных империалистов…

Владислав Ольховский получил стандартный, штампованный приговор тех лет — десять лет без права переписки. За измену Родине в форме шпионажа. Единственный пикантный момент следственного дела состоял в том, что бывший поручик сознался, будто шпионит не в пользу обычных в таких случаях Германии или Румынии, но мало кому известного государства Маньчжоу-Гоу. Вопрос о том, что так заинтересовало в далекой Нефедовке марионетку японских генералов — маньчжурского императора — никого не озаботил…

Семья шпиона — старуха, ее дважды невестка и восемь внуков — автоматически угодила в категорию ЧСВН (члены семьи врага народа), но этим все и закончилось — ссылать дальше Нефедовки не стоило и возиться. Впрочем, старшие внучки, Яновны, были к тому времени не такими уж и детьми — девушки на выданье… Но найти себе женихов ЧСВНам было не так-то легко…

С 1939 года Владислав Янович Ольховский числился погибшим при попытке побега. В 1957 году, стараниями матери, был реабилитирован — за отсутствием состава преступления.

В общем, достаточно стандартная для двадцатого века семейная хроника…

На первый взгляд.

Зацепкой, выведшей Эскулапа (тогда еще Женю Черноредкого) на дело необоснованно репрессированного Ольховского В.Я., стал документ, пылящийся в архиве наследников железного Феликса. Письменное заявление, малограмотное и изложенное корявым почерком, от некоего жителя Нефедовки — Старостина Н.Г. Датировано было заявление — а проще говоря, донос — апрелем 1941 года. И казалось написанным человеком, страдающим глубокими расстройствами психики.

Старостин сообщал власть предержащим, что его сосед, враг народа и шпион Ольховский, из мест заключения бежал. И скрывается сейчас не то в тайно выкопанном на подворье матери погребе, не то в секретной, затерянной в лесу землянке…

Это была не первая эпистола, сочиненная Старостиным для органов. Именно он в 38-м году напомнил о бывшем белогвардейце, (Кое-кто из участников белого движения, тихо-мирно сидевших по дальним углам, уцелел в годы великих чисток. Мог уцелеть и Ольховский.) В общем, обычное сведение соседями старинных счетов, с поправкой на дух времени.