— Когда ты оставляешь меня, я чувствую себя кораблем, который буря выбросила на берег, — ответил Аккас, пытаясь потушить огонь желания, который снова — в который раз — начал разгораться в его чреслах.

— Иногда ты говоришь красиво, как поэт. Я так не умею.

— Это потому, что я сильно встревожен и обеспокоен.

— Что случилось, милый?!

— Случится. Если не удастся отвести беду от нашей земли.

— О какой беде ты говоришь?

— На Скифию идут полчища персидского царя Дария. Царь Иданфирс решил дать персам бой. Но ему нужна подмога. Он собирает под свою руку все степные племена. А наши правители решили, что беда пройдет мимо.

— Но, может, они правы…

— Ты не знаешь персов! — резко сказал Аккас и отстранился от Нефелы. — Персы считают нас варварами, но на самом деле они настоящие дикари! Персы разрушат наши дома, убьют мужчин, угонят стада, а женщин заберут в рабство. Тебя привлекает перспектива оказаться рабыней и стать портовой шлюхой?

— Нет! Никогда! Я лучше умру!

— И я предпочитаю такой выбор. Гораздо достойней умереть в бою, нежели гнить заживо в каких-нибудь копях с клеймом раба, дожидаясь права стать вольноотпущенником. А все наш знаменитый архонт… Вождь будинов Рахдай готов хоть завтра присоединиться к войску Иданфирса, но архонт встал стеной — нет, и все тут! А за ним и магистрат дует в ту же дуду.

— Ах, этот старый развратник! — негодующая Нефела соскочила с ложа на пол, словно птичка вспорхнула с насеста, легко и неслышно. — Кроме того, что он жмот, каких свет не видывал, так еще и трус! Ну, погоди у меня! Если только в нем загвоздка, можешь не беспокоиться, — архонт даст свое согласие на участие гелонов в войне с царем Дарием. Клянусь Матерью Кибелой!

— Тогда тебе нужно поторопиться. Послезавтра намечается народное собрание. Если Рахдай и архонт будут заодно, помощь Иданфирсу обеспечена. А значит, появится шанс примерно наказать гордого Перса.

— Все, я убегаю! Свидимся послезавтра, вечером… — Нефела начала торопливо одеваться.

При свете жировых светильников ее смуглое тело приобрело красноватый оттенок, и вазописцу показалось, что это одна из тех наяд и нимф, которых он рисовал на сосудах. Аккас любовался безупречными линиями прекрасного тела Нефелы и мысленно был уже в своей мастерской, где стояла готовая к росписи гидрия — заказ богатого пантикапейского купца Стратоника. Он обязательно нарисует Нефелу! Завтра же! И она будет как живая…

Спустя пять дней из главных ворот Гелона выехал небольшой отряд во главе с Рахдаем. Он направлялся в стан царя Иданфирса. Архонт по причине преклонных лет и слабого здоровья вместо себя послал полемарха гелонов. Народное собрание, архонт и магистрат были единодушны: надо собирать ополчение, чтобы сразиться с Тьмой — неисчислимым войском царя Дария.

Вместе с будинами и гелонами ехали и джанийцы во главе с Озаром. Он пребывал в состоянии эйфории — дело сделано в лучшем виде! К его дикому изумлению оказалось, что вся мужская дипломатия не стоит и женского мизинца. Нефела сумела так окоротить архонта, что он стал мягким, как воск. Архонт только согласно кивал, когда его спрашивали насчет военных действий против персов, и важно надувал щеки. Аккас лишь во время народного собрания рассказал, кто главный виновник торжества, и показал Озару гетеру, которая скромно стояла в толпе горожан.

Ничего особенного, несколько разочарованно подумал Озар, намеревавшийся узреть «божественную красоту», как обрисовал Нефелу вазописец. Многие девушки джанийцев были краше гетеры. «Тебе нужно было посмотреть на Нефелу моими глазами», — посмеиваясь, сказал Аккас, когда они прощались. Он не обиделся на Озара, лишь опечалился, что пришла пора расставания. Они быстро нашли общий язык, и будь у них больше времени, их знакомство могло перерасти в крепкую мужскую дружбу.

Небольшое озерко в окружении пышной растительности было восхитительным. Солнце, которое только начало подниматься из-за дальних лесов, нашло прореху в окружавшей озеро стене из кустарников, и освещенная его первыми лучами песчаная коса казалась золотой. Вода в озерке была чистой и такой прозрачной, что на дне хорошо просматривались даже мельчайшие камешки. С одной стороны озера рос невысокий камыш, а с другой — целая плантация нимфей, белых водяных лилий. Весна пришла ранняя, и кувшинки зацвели раньше положенного срока, вот только радоваться их красотой было некому — на много стадий вокруг не жила ни единая человеческая душа; только дремучие леса, населенные зверьем, да заплаты ковыльных степных равнин, местами встречающихся на зеленом лиственном кафтане.

И все же иногда случались исключения — как в это утро. На небольшой поляне неподалеку от озера остановились на привал три путника. Их кони, хорошо отдохнувшие за ночь, паслись рядом, на длинных чембурах. Путники, безмятежно разметавшись, спали богатырским сном. Похоже, дорога их настолько утомила, что они не услышали топот многочисленных лошадиных копыт. Только скифские лошадки путников, насторожив уши, предупреждающе зафыркали (ржать в таких случаях их отучили давным-давно), но хозяева и ухом не повели — досматривали последние сны.