– Плохой знак, – ответил он. – А как ты видел кровь?

– Черт, очень явственно! Она вытекала из моей шеи!

– Какого цвета?

– Темно-красного. Ты чего, крови не видал?

– Это значит, нам не удастся смыться!

На вокзале расположенной над Дубровником Иваницы мы выглядели точно как банда в начале фильма «The Wild Bunch» [33] . Цоро стрелял глазами, Комадина наливал воду в бутылку, Црни внимательно поглядывал по сторонам, а я… я внутренне кипел! Я приподнял правое плечо, но, вспомнив, что это идея отца, поспешил опустить его.

Никогда больше даже не посмотрю в его сторону! Прочь из моей жизни!

Указательным пальцем я вертел диск, набирая наш номер, а сам думал: когда же я наконец стану по-настоящему взрослым?

– Это ты? – спросил голос моей матери.

– Я.

– Как дела?

– Суперздорово!

– Представляешь, Момо Капор разводится.

– Откуда ты знаешь?

– В газете написали. Жена застала его с любовницей.

– Чего они только не говорят в своих газетах! А как бы ты отреагировала, если бы такое написали про Брацо?

– Ни секунды лишней не осталась бы с ним! Но моему Брацо не до того, его самая большая любовь – спритц!

– А твой любовник когда возвращается?

– Мой любовник?! Да что ты мелешь?

Я сразу пошел на попятную.

– Да ладно тебе! Мой предок когда вернется?

– Не сейчас. Он в командировке, еще три дня. А ты-то когда приедешь?

– Через день или два.

– Не через день или два, а завтра. К его возвращению ты должен быть дома.

Ту-ту-ту…

Время, полагавшееся мне на один динар, закончилось, и разговор прервался. И хорошо. Потому что, если бы он продолжился, если бы у меня нашлось еще один или два динара, я объявил бы матери, что у отца есть любовница. Мне нравились моменты, когда я ощущал собственную значимость, и в этом таилась опасность, потому что тогда мне случалось распускать язык. Выложить правду, шокировать – мне это доставляло удовольствие. Чтобы превзойти Брацо по значимости? Сейчас я распустил хвост. Но ненадолго. Потому что я был убежден, что мать бы ушла. И конец нашей семье. К тому же наушничать нехорошо. «Доносчики выдают своих, а ненавидят их и злоумышленники, и полиция», – говорил отец.

Я не хотел, чтобы меня ненавидели, потому что не умел ненавидеть. В моем случае гнев растворял ненависть. И все же как смириться с тем, что у отца есть другая женщина? И когда он плакал, рассказывая о женщинах-героинях, – это явно не было притворством! Это как раз и сбивало с толку.

Неожиданно появился начальник вокзала и уставился на нас. Его брови то поднимались, то опускались: это означало, что он пытается сообразить, как бы предупредить полицию. При одном взгляде на Комадину брови его замерли.

– Это еще кто? – осведомился он, ткнув в нас указательным пальцем.

– Моя родня. Провожают меня.

– Снова служить, бравый солдат?

– Нет, в тюрьму. Но всего на три года.

– Нет проблем, – объявил начальник станции, заметив коротенький поезд «Чиро», который с трудом преодолевал крутой подъем, прежде чем со скрежетом остановиться перед платформой. – Все будет сделано по воинскому уставу.

Комадина с билетом вошел в вагон, а мы стали ждать отправления поезда. Црни воспользовался этим, чтобы заглянуть в кабинет начальника станции, который – кто б сомневался! – поспешит отправить сообщение в полицию Дубровника, чтобы доложить о присутствии в поезде подозрительных личностей. Собравшись крутануть ручку аппарата, начальник посмотрел на нас и сказал:

– Если вы думаете устроить здесь драку…

Договорить он не успел: Црни обрушил ему на голову дорожный указатель. Начальник станции рухнул, и мы связали его. Так что он составил нам компанию в находящемся в хвосте поезда туалете, где мы спрятались. Снаружи остался один Комадина. Мы договорились, что, если появятся фараоны, он придет предупредить нас. Мы были готовы выпрыгнуть через окно. Црни протиснулся между нами, и мы затаили дыхание на время, пока «Чиро», кряхтя, спускался к Дубровнику.

Вдруг Комадина подал голос:

– Сваливайте! Живо!

Спасайся кто может! Выпрыгнув, мы помчались вдоль поезда и свернули в рощу.

Грянул выстрел, за ним послышалось предупреждение:

– Стой! Или я стреляю!

Полицейский из поезда выстрелил в воздух. Мы кубарем скатились по склону в сторону порта Груж. Разве впервые кто-то вот так, на всех парах, врывался в Дубровник? Какая глупость! Ведь Дубровник существовал уже так давно. Сколько раз солдаты входили в него ускоренным шагом? Сколько раз этот город был опустошен и все же сохранил столь прекрасную гармонию!

На подступах к порту Груж воняло рыбой, а мы еще добавили немного запаха поездного туалета. Рыбаки сильно шумели. На оконечности мола, уставившись на море, сидел волосатый парень с рюкзаком.

– Ишь ты, еще один хиппи, – указал на него Комадина, – пойду-ка пощиплю его!

Точно свора изголодавшихся волков, мы следили, как он уверенным шагом приближается к иностранцу.

– Пока не прочалишься два года в тюряге, – заметил Цоро, – настоящим преступником не станешь.

Присев возле иностранца, Комадина убедился, что тот его не видит, и отвесил ему два чувствительных удара под ребра. Ветер донес до наших ушей сдавленные стоны. Комадина порылся в рюкзаке парня и отшвырнул его, походя саданув иностранца ногой в живот.