Т о с я. Сядь.

В а р в а р а. Что?

Т о с я. Сядь. Десятая статья это острое психическое расстройство.

В а р в а р а. Что?

Т о с я. Человек ненормальный. Это печально, но это факт. Хоть бы он скорей улетел, а то наломает дров напоследок.

В а р в а р а. До чего же мне Катю жалко… А может быть, ты ошиблась, Тося?

Т о с я. Сама читала расписание болезней пять минут назад.

В а р в а р а. Только не надо Кате говорить. Чего зря расстраивать.

Т о с я. Конечно.

Слышен гул пролетающего «Дугласа».

В а р в а р а (идет к двери). Сейчас будем выруливать. Пошли.

В дверях появляется К а т я.

К а т я. Девушки… Я что-то ничего не понимаю.

Т о с я. А что?

К а т я. Павел остался. И почему остался, не могу понять.

Т о с я. Что ж тут не понимать? Лично нам все ясно.

Занавес.

Горница в станичной хатке. Чисто побелены стены. Стол командира полка и рядом второй, длинный, для летного состава. На стене карта-десятиверстка. В углу кабинета — хозяйский буфет. На столике у окна в банке ветка цветущей яблони. За окном — сад. Вечереет. В кабинете за столом над картой — командир полка гвардии майор В о р о н ц о в а — черный кожаный реглан, берет со звездочкой, ярко начищенные сапоги. Входит капитан Т и х о м и р о в а — начальник штаба.

Т и х о м и р о в а. Товарищ майор. Телеграмма от полковника Черевичного с НП.

М а й о р. Давай. Ну, что он? (Читает телеграмму.) «Полк работал хорошо. Бомбили эффективно. В 2.25 и 4.10 отмечены взрывы большой силы». Начальник штаба, чьи экипажи бомбили в 2.25 и 4.10?

Т и х о м и р о в а (смотрит в журнал). 2.25 — Хохлова, Говоркова, 4.10 — Речнева, Олейникова.

М а й о р. Ладно. Что-то я хотела тебя спросить. Да. Как там писателя устроили?

Т и х о м и р о в а. Все в порядке, товарищ майор. Он очень обрадовался, когда узнал, что генерал разрешил ему у нас побыть. Не думал, говорит, не гадал, что буду жить в гвардейском женском полку.

М а й о р. Ты знаешь, все-таки приятно, что это настоящий писатель. А то, помнишь, был этот корреспондент, и все его одни сенсации интересовали. Писатель — он поймет этот, ну, как тебе сказать…

Т и х о м и р о в а. Внутренний мир.

М а й о р. Вот именно, внутренний мир, душу девушек наших, понимаешь?

Т и х о м и р о в а. Да. Когда мы шли, я его провожала, он меня все расспрашивал. Почему-то очень удивился, когда узнал, что я добровольно ушла на фронт с четвертого курса МГУ. «Вы, — говорит, — удивительные все, вы, — говорит, — девушки доброй воли». Расспрашивал, что всего трудней было. Я ему говорю, что всего трудней руководить было, когда назначили начальником штаба. Ведь в вузе какая демократия была, и вот я ему говорю, нужно было привыкнуть к тому, что при моем появлении все вставали, отдавали честь, просили разрешения обратиться… Вообще я сказала, что трудности были.

М а й о р. Ну, а он что?

Т и х о м и р о в а. Он вопрос задал, товарищ майор. Интересно, говорит, с момента, как вы ушли на фронт, ваши интересы, вкусы, стремления не изменились? Не стали ли вы сугубо военным человеком?

М а й о р. Ну-ну… Все этим интересуются, между прочим.

Т и х о м и р о в а. Я говорю, что я стала военным человеком, одела погоны, но, когда приехала в Москву, в отпуск, выяснилось, что все в порядке, все по-прежнему. И интересы не изменились. Волновало все то, что волновало и интересовало раньше — и музыка, и книги, и театр.

М а й о р (улыбаясь). Ну, как он, успокоился?

Т и х о м и р о в а. Вполне… Потом спрашивает — а как, не скучаете по дому? Ведь девушкам, говорит, свойственны такие эмоции…

М а й о р. Ну-ну, интересно.

Т и х о м и р о в а. Я ему говорю. Когда ночью сидишь на старте, льет дождик, ветер, нет погоды, вдруг чувствуешь — хочется домой, но не уехать, не оставить военную службу, свой штаб, нет, — а просто так, ну наивно как-то, по-девичьи — хочется домой. В смысле «к маме»… А вообще я ему говорю, жить в тылу я бы, кажется, сейчас не смогла.