— Я видела его только один раз. Когда наше нападение на фабрику торквесов провалилось и нас схватили, именно он зацепил на нас серые невольничьи ожерелья и отправил в тюрьму умирать. Да, я его помню. На нем были светящиеся доспехи из красного стекла, и я никогда не видела более красивого мужчину-тану.

— Он забрал Фелицию и пытал ее.

— О, Иисусе!

— Куллукет надавил на Фелицию чуть сильнее, чем требовалось для вытягивания информации. Мне об этом во время перехода рассказал Дионкет. Он был главой Гильдии Целителей и знал о том, что вытворяет Куллукет, но у него не было возможности вмешиваться в частные дела клана Нантусвель. Запредельные болевые ощущения во время пытки активировали метапсихические способности Фелиции, и у нее появилась возможность отомстить в полной мере. Отомстить так, как она это понимает. — Элизабет сделала паузу. — Кроме того, действия Куллукета, судя по всему, привели к возникновению между ним и Фелицией какой-то извращенной связи. Вот почему Фелиция все время разыскивает Куллукета, громко выкликая его имя. У Фелиции нет уверенности в том, что ее дорогой мучитель пережил Потоп. К несчастью, такая уверенность есть у меня. Куллукет жив, он подался в Горию: надеется, что там Эйкен сможет защитить его от Фелиции. Один только Бог может помочь Куллукету, если она когда-нибудь его выследит.

В душе Амери врач вступил в спор с любящим человеком; и в какой-то момент профессионал взял верх.

— Да, я понимаю, что ты имеешь в виду. Личность Фелиции, без сомнения, несет на себе глубокую печать садомазохизма. Дознаватель не только причинил ей чудовищную боль, но и пробудил в ней психическую силу, о которой она мечтала всю жизнь. Не удивительно, что она влюбилась в него…

Элизабет промолчала.

— Но что… что же теперь делать с Фелицией? Ведь у нее такие способности!.. Боже мой, даже святой Джек Бестелесный или Алмазная Маска не смогли бы в одиночку пробить Гибралтарскую стену!

— После наводнения Фелиция больше не использовала свой разрушительный потенциал. Большую часть времени она проводит, воображая себя черной птицей-санитаром: она собирает золотые торквесы и где-то их прячет. Кроме тех моментов, когда она призывает Куллукета, она очень умело возводит защитные экраны. Кроме тех моментов…

Женщины стояли у перил бок о бок — Элизабет в длинном черном платье и высокая Амери в белом комбинезоне с тугим, закрывающим шею воротничком. Темные ели, стеной окружавшие подножие одинокого холма, на склоне которого примостился охотничий домик, чуть качались от легкого ветра. Где-то послышался тревожный крик каменного дрозда, предвещавший скорую перемену погоды.

— А ты не могла бы применить искусство психокорректора и помочь Фелиции? — спросила Амери. — Может быть, ее психоз удастся излечить?

— Возможно. Но для этого необходимо ее собственное твердое желание вылечиться. Вот только… Может быть, будет безопаснее не выводить Фелицию из ее нынешнего состояния, уж коли, находясь в нем, она не способна использовать свой метапсихический потенциал в полную силу? Мне нужно хорошенько подумать над этой проблемой… Крепко подумать.

Монашка отпрянула назад, глядя на подругу взглядом, в котором читался зарождающийся ужас. Элизабет лишь кротко улыбнулась.

— Тебе предстоит принять много решений, — сказала Амери.

Элизабет поежилась и отвернулась, чтобы монашка не могла видеть ее лица.

— На Олимпе холодно и одиноко.

— Если бы только я могла чем-нибудь помочь! Если бы вообще кто-нибудь из нас мог тебе помочь!..

Элизабет стискивала деревянные перила с такой силой, что пальцы побелели.

— Одну вещь ты можешь сделать, Амери. Помоги мне еще раз. Очисти мою совесть.

— Да. Конечно. — Амери достала из кармана комбинезона узкую фиолетовую полоску материи, поцеловала ее и повесила на плечи. В очередной раз она прочитала по памяти древнюю молитву — как читала она ее над пробуждающейся от сна женщиной в горном приюте, из которого наблюдали они потоп; как читала ее бессчетное число раз во время долгого перехода, ночами, когда плач Элизабет сливался со звуками зимних дождей, барабанящих в крышу их наскоро сооруженного укрытия.

— Только нужно верить, Элизабет.

— Я постараюсь… постараюсь…

Амери осенила крестом голову Элизабет.

— Приди, чадо Божие, и облегчи свою душу. Ибо: «В Боге спасение и слава моя; крепость силы моей и упование мое в Боге» note 4 .

— Благословите, сестра, ибо грешна я.

— Придите все страждущие. Придите все жаждущие принять дар жизни вечной.

— Каюсь в гордыне. Каюсь в высокомерии, в грехе чванливой самонадеянности. Каюсь в богохульные речах против исцеляющего Духа Святого. Каюсь в небрежении к меньшим. Каюсь в том, что предавалась отчаянию. Каюсь в своих тяжких прегрешениях и молю о прощении. Прости меня. Помоги мне поверить! Помоги мне поверить, что есть Бог, прощающий то, что невозможно простить.

Помоги мне поверить, что я не одинока.

Помоги мне.

Крупный дикий халик драл когтями настил, пыхтел, отфыркивался и молотил массивным крупом по прочным деревянным доскам до тех пор, пока скреплявшие их гвозди не начали поддаваться. Его пытались удержать четыре ковбоя в серых торквесах — двое за корду, привязанную к недоуздку, а двое

— за ножные путы. К тому времени, когда возле загона появился Бенджамин Баррет Трэвис с тремя Светлейшими, которых он привел посмотреть на укрощение, от ковбоев уже исходили волны дикой паники.

— Господи, неужели ты и вправду собираешься обломать этого когтелапого убийцу, Бен? — с благоговейным страхом осведомился Эйкен Драм.

Измотанный халик поднялся на задние ноги и издал гулкий рык. Это было животное чалой, отливающей синевой масти, высотой ладоней в двадцать, а то и больше, с черными щетками на лапах, черной гривой и устрашающе выпученными глазами, обведенными черной каймой.

— Левая сиська Таны? — выругался Альборан Пожиратель Умов. — Да он же здоровый, как носорог?