– Поликарпик, Поликарпик, - сокрушенно проговорил Тезей, - братик ты мой любимый...

Четвертая глава

Всю ночь, а, может быть, только под утро, разве разберешь, Тезею снился cон, из которого обязательно надо было выбраться и вернуться в Афины или хотя бы в Трезен. Проснуться в Афинах или в Трезене. Но как ни пытался он проснуться, оказывался в совершенно незнакомых местах с неведомыми постройками, с перепутанным нагромождением их, в полутьме. Одет был Тезей в какую-то рвань, ноги босые, тряпки не его. Мысленно он пытался даже переодеть себя. Это удавалось. Однако тут же на нем опять болтались какие-то лохмотья, едва прикрывающие наготу. То ли Афины, то ли Трезен находились где-то совсем близко. Тезей пытался двигаться куда-то, сворачивал и опять попадал неведомо куда. Мимо проносились какие-то люди, но никто не хотел указать ему дорогу. А, главное, боги исчезли из этого мира. И поэтому какой шаг ни сделай, он становился бессмысленным.

Тезей пробовал еще и еще раз сосредоточиться, собрать себя, напрячь мускулы и одним прыжком вылететь из этой ловушки. Он прыгнул и упал. Упал на пол рядом со своим ложем. Словно промахнулся, возвращаясь из ночных странствий, и, не попав обратно в постель, грохнулся прямо рядом с ней. И проснулся.

– Я этого, Тезей, не видел, - отчетливо раздался над царем голос Герма.

Над проснувшимся Тезеем стоял Герм, оказавший ему гостеприимство в первый день появления его в Афинах. Он сделал попытку помочь подняться теперешнему царю Аттики, однако молодой владыка успел вскочить на ноги.

– Лучшие люди города ждут тебя в твоем мегароне, засоня, - объявил Герм.

В мегароне Тезея действительно ждали афиняне из лучших. Точнее сказать, афиняне из самых высокопоставленных домов. Представляли они, правда, не всю совокупность городской знати, а только ее молодую поросль. С точки зрения принятия решений, не самую влиятельную, но жаждущую определиться в этом, до них устроенном мире. Двигало молодежью прежде всего желание поддержать Тезея, оставшегося вдруг в одиночестве. И Герм был не вполне точен, обозвав его засоней, поскольку появились на Акрополе молодые и знатные горожане совсем ранним утром, чтобы пробудившийся царь сразу оказался в их обществе. И слуги с домочадцами, не мешкая, впустили их во дворец, может быть, и нарушая заведенный порядок: без спросу впускали, но ведь и ситуация непростая - вот скоро проснется царь, а рядом - никого. Так что не только запустили гостей домашние Тезея, но и напитки, и яства быстренько вытащили из кладовых.

Было, конечно, и еще одно обстоятельство, приведшее молодых людей в мегарон Акрополя: обсудить кое-что, если уж собрались. Знатных сверстников Тезея влекла к себе идея народовластия, провозглашенная молодым царем. Они желали приобщиться к новому движению, более того - окрасить его в свои тона. Именно поэтому ждал пробуждения Тезея не Мусей, более других в последнее время сблизившийся с царем, а Герм, представитель знатного рода эвмолпидов.

– Спасибо, что пришли, - сказал Тезей гостям, когда они с Гермом спустились в мегарон.

И все понимали, что имеет в виду молодой царь.

– Мы и оружие свое оставили у входа, - заявил в ответ Каллий, потомок знаменитого рода кериков, известный, правда, больше как любитель всяческих искусств и художеств, а не военного дела.

– Вот как, - ответил Тезей, нисколько не удивленный.

– Что такое народовластие в одном городе? Пусть и главном. Если вся остальная Аттика будет жить по-накатанному, - поспешил все-таки уточнить соображения гостей Пелегон из давнего афинского рода аргадов.

– Мы должны заразить Аттику убеждением, - счел нужным сказать Тезей.

– С оружием как-то внушительней, - усмехнулся Каллий.

В мегароне дворца находились еще братья Эвней, Тоант и Солоент, и, конечно, - Мусей.

– Возникает вопрос, - взял на себя инициативу Герм, - чего мы хотим? Что главное: равные права для всех или все-таки - каждому должное...

– Поясни свою мысль, - попросил Тезей, насторожившись.

– Для чего нам свобода? Чтобы каждый грек смог быть самим собой...

– Верно, - оживился защитник искусств и художеств Каллий.
– Мы афиняне - начнем это дело. Но мы по духу своему еще и всеэллины. Вот ты, например, трезенец, - обратился он прямо к Тезею, - но и сын Посейдона. За нашими предками тоже стоят всегреческие боги.

– Конечно, - едко заметил Мусей, - разве лодка Харона перевозит в Аид только из Афин?

– Клянусь Аполлоном, Мусей, - нахмурился Герм, - ты мог бы сказать что-нибудь повеселей.

Занятно, но бродяга и сочинитель песен Мусей единственный здесь мог почитать себя истинно афинским аристократом. Большинство знатных родов полиса считали своих предков выходцами совсем из иных городов и земель. Тот же Эвмолп, предок Герма, прибыл в Аттику вообще из варварской Фракии.

– Мы любим свежесть одежд, горячие бани и мягкое ложе, - почти пропел Каллий.
– И еще - арфу, флейту, пение, танцы...

– А народ, - зачастил Полегон, - любит получать деньги за пение, за танцы, за бег, за плавание на кораблях, но не хочет обществ, музыкальных и гимнастических.

– Так подтолкнем жизнь свободой для каждого вперед, - развивал свою мысль Герм, - и будет народ больше получать и за пение, и за танцы, и, главное, за плавания.

– Сейчас что народ, что аристократ, что гражданин, что негражданин, все повязаны, - поддержал его Пелегон, - мелкорабы и великорабы - нет разницы.