– Опять?

– Снова. Оставь это, а то тебе же будет хуже. Зачем ты отнял у этой девочки ее страдания?

– Она не могла больше жить с ними, еще чуть и она покончила бы с собой.

– А тебе что с того? Она не хотела расставаться со своею болью. Ты нарушил правило, ты отнял, отнял против желания.

– Я знаю. Но теперь она будет жить, будет жить счастливо, а про то, что у нее была боль, она и не вспомнит.

– Ну знаешь, ты хочешь прыгнуть выше головы. Это не в твоей власти. Перестань, или я прекращу это механически!

– Ты не посмеешь еще раз, - голос Кирилла дрогнул.

– Ха-ха, три раза. Я уже слышал это от тебя. Вот увидишь, я сделаю это, если ты не откажешься от своих бредовых идей.

– Но я не откажусь. Они не должны мучаться. А я могу избавить их от мучений.

– Они будут мучаться так и столько, сколько им положено. Я так сказал, и так будет.

– Нет, так не будет. Пока это в моих силах, я буду исправлять твои ошибки.

– Я предупредил тебя. У тебя есть время до завтрашнего утра. Думай. Если не отречешься, то придется произвести физическое вмешательство.

Голос растворился, будто и не было его. Кирилл стоял посередине улицы под дождем. В голове его крутилась одна мысль: "Ночь. У меня есть только одна ночь. Пятнадцать лет на две тысячи безмолвия? По-моему, это многовато, в смысле безмолвия. Что можно сделать за десять часов, чтобы не пропали пятнадцать лет? Из множества вариантов приемлемым оставался только Вадик, он, конечно, слаб и может не справиться или отказаться, но это единственный приемлемый вариант, из всех возможных".

Вернувшись в реальность, Кирилл обнаружил, что сидит в метро. Через полчаса он звонил в дверь Вадькиной квартиры.

– Есть разговор, очень важный и серьезный, - начал он, едва перешагнул порог.

– Дык мы сейчас оформим, - улыбнулся Вадик.
– Проходи на кухню.

– Мне осталось жить немногим более ночи, - ошарашил друга Кирилл.
– А еще надо домой попасть, с женой проститься.

– Совсем с дуба рухнул, - поставил диагноз Вадим.
– С чего ты это взял? У тебя что, СПИД нашли? Или перебрал у одной из спасенных душ и думаешь, что не справишься? Так отдай часть мне, ты ведь знаешь, что я могу много выдержать.

– Все гораздо хуже, - не стал спорить Кирилл.
– Ты можешь просто выслушать? У меня действительно нет времени. Можешь считать, что я сумасшедший, пьяный, перебравший, но сядь и выслушай.

– Я весь - внимание.
– Вадик сел на стул и приготовился слушать.

– Начну я, пожалуй, издалека и вкратце. Пожалуйста, не требуй от меня доказательств, я предоставлю их тебе в конце разговора...

И рассказал ему все. И про Христа, и про Прометея, и про многих других, и про его вечного соперника. С каждой минутой лицо Вадима становилось все снисходительней, он кивал в ответ, соглашаясь со всеми словами. Он не верил.

– А теперь доказательства. Дай мне руки. Не бойся, я не кусаюсь. Попробуй войти в меня так, как я учил.

Вадим поколебался, но протянул кисти рук ладонями вверх. Кирилл накрыл его ладони своими и открылся.

– Этого просто не может быть!
– Вадик сидел, обхватив голову руками. Я не смогу занять твое место. Меня этот... бог, что ли... просто раздавит.

– Не раздавит. Меня он не трогал пятнадцать лет. Некоторое время у тебя будет точно. К тому же, ты в любой момент сможешь отказаться от всего этого, и он оставит тебя в покое. Ладно, мне пора. Долгие проводы - лишние слезы. Прощай.

– А может, обойдется?

– Ни разу не обходилось и в этот раз не обойдется. Удачи тебе, Избавитель.

Вадик дернулся было что-то сказать, но промолчал.

– Прощай.

Дверь закрылась за Кириллом. Навсегда...

Проститься с Кириллом пришли многие. Вадим, так и не решился подойти к могиле. После того как Избавитель впустил его в себя, он порой ощущал себя не Вадимом, а Кириллом. Илларом. Иисусом. Прометеем. Буддой... Он боялся увидеть в могиле себя. Когда на гроб стали падать первые комья земли, Вадик развернулся и быстрым шагом направился к выходу.

Прошло три года. За ним закрепилась репутация хорошего психолога. Он старался, как мог продолжать то, что делал Кирилл. В его кармане постоянно лежали леденцы, для детей. Видимо, с искрой ему передалась и эта чрезмерная любовь к детям. Даже, скорее, не любовь, а трепет перед этой нежной беспомощностью. Порой Вадим сам удивлялся, когда вместо того чтобы пинком отправить очередного попрошайку, он совал тому конфеты, покупал еду.

В электричку успел вскочить в самый последний момент. Выдернув защемленную куртку из дверей, прислонился спиной к стене тамбура. Ехать предстояло минут семь, посему проходить в вагон он не видел смысла. В тамбуре кроме Вадима было еще две женщины: одна была молода, скорее даже, он назвал бы ее девушкой, а вторая уже приближалась к сорока.