Знай: там светила моего чертог,

На левом берегу твоем отлогом

Смятенная душа, быть может, ждет.

Коснись ее руки, плесни у ног,

Твое лобзанье скажет ей о многом:

Он духом тверд, и только плоть сдает.

CCIX

Холмы, где я расстался сам с собою,

То, что нельзя покинуть, покидая,

Идут со мной; гнусь, плечи нагнетая

Амуром данной ношей дорогою.

Я самому себе дивлюсь порою:

Иду вперед, все ига не свергая

Прекрасного, вотще подчас шагая:

К нему что дальше - ближе льну душою.

И как олень, стрелою пораженный,

Отравленную сталь в боку почуя,

Бежит, все больше болью разъяренный,

Так со стрелою в сердце жизнь влачу я,

Томимый ею, но и восхищенный,

От боли слаб, без сил бежать хочу я.

CCX

От Эбро и до гангского истока,

От хладных до полуденных морей,

На всей земле и во вселенной всей

Такой красы не видывало око.

Что мне предскажут ворон и сорока?

Чьи руки держат нить судьбы моей?

Оглохло милосердие, как змей.

Прекрасный лик меня казнит жестоко.

Любой, кто видит эту красоту,

Восторг и сладкий трепет ощущает,

Она дарует всем свой чистый свет,

Но, охлаждая пыл мой и мечту,

Притворствует иль впрямь не замечает

Что я, страдая, стал до срока сед.

CCXI

Хлысту любви я должен покориться,

У страсти и привычки в поводу

Вослед надежде призрачной иду,

Мне на сердце легла ее десница.

Не видя, сколь коварна проводница,

Ей верит сердце на свою беду,

Во власти чувств рассудок, как в бреду,

Желаний бесконечна вереница.

Краса и святость завладели всем,

В густых ветвях я пойман был нежданно,

Как птица, бьется сердце взаперти.

В то лето - тыща триста двадцать семь,

Шестого дня апреля, утром рано

Вступил я в лабиринт - и не уйти.

CCXII

Во сне я счастлив, радуюсь тоске,

К теням и ветру простираю длани,

Кочую в море, где ни дна, ни грани,

Пишу на струях, строю на песке.

Как солнце мне сияет вдалеке,

И слепнет взор, и словно все в тумане,

Спешу я по следам бегущей лани

На колченогом немощном быке.

Все, что не ранит, привлечет едва ли.

– Нет, я стремлюсь во сне и наяву

К Мадонне, к смерти, к роковому краю.

Все эти двадцать долгих лет печали

Стенаньями и вздохами живу.

Я пойман, я люблю, я умираю.

CCXIII

Такой небесный дар - столь редкий случай:

Здесь добродетелей высоких тьма,

Под сенью светлых прядей - свет ума,

Сияет скромность красотою жгучей.

Чарует голос ласковый, певучий,

Осанка так божественно пряма,

Во всех движеньях - чистота сама,

Пред ней склонится и гордец могучий.

Способен взор окаменить и сжечь,

И тьму, и ад пронзят его сполохи,

Исторгнув душу, в плоть вернут опять.

А этот сладкий голос, эта речь,

Где полны смысла и слова и вздохи!

Вот что меня могло околдовать.

CCXV

При благородстве крови - скромность эта,

Блестящий ум - и сердца чистота,

При замкнутости внешней - теплота,

И зрелый плод - от молодого цвета,

Да, к ней щедра была ее планета,

Вернее - царь светил, и высота

Ее достоинств, каждая черта

Сломили бы великого поэта.

В ней сочетал Господь любовь и честь,

Очарованьем наделя под стать

Природной красоте - очам на радость.

И что-то у нее во взоре есть,

Что в полночь день заставит засиять,

Даст горечь меду и Польши - сладость

CCXVI

Весь день в слезах; ночь посвящаю плачу;

Всем бедным смертным отдыхать в покое,

Мне ж суждено терзаться в муках вдвое:

Так я, живя, на слезы время трачу.

Глаза во влаге жгучей с болью прячу,

Тоскует сердце; в мире все живое