Вслух он произнес:

– Премного благодарен! Но, если говорить обо мне, то желание помочь вам покинуть поскорее Францию пересиливает даже заманчивость маконских вин.

– И кроме того, - продолжала она, - я с большим удовольствием осмотрела бы тамошний собор - святого Винсента, по-моему. Если я попрошу вас об этом, господин друг мой, неужели вы сможете мне отказать?

Никогда прежде она не называла его "господин друг мой" и не говорила таким тоном.

– Мадемуазель, ради Бога, зачем вы ставите меня в столь трудное положение? Вы же знаете, какой приказ мне дан: доставить вас в Савойю кратчайшим путем. Не просите, чтобы я нарушил его.

– Ну, а если я все-таки попрошу?..
– настаивала она.

Блез с трудом проглотил вставший в горле комок:

– Я буду вынужден умолять вас о прощении...

И снова, как уже случалось не раз, его сбило с толку выражение её лица. Она, правда, резко вскинула голову и заметила:

– Ну что же, мсье, значит, вы именно тот, за кого я вас и принимала, не только проводник, но и конвоир, а я - ваша пленница...

Но что-то в её голосе и в смягчившемся взгляде противоречило сказанному. Она прибавила еще:

– Как жаль, что вы не пытаетесь подыграть мне в роли Самсона - из меня вышла бы отличная Далила! Однако не скажу, чтобы я огорчалась по этому поводу. Можно догадываться, что Далила думала о Самсоне Далила (Далида), женщина легкого поведения, которую полюбил Самсон, хитростью выманила у богатыря тайну его небывалой силы (она заключалась в волосах), остригла его и выдала филистимлянам.>.

И после этих слов стала особенно обаятельной, словно втайне была довольна им:

– Ах, мсье, если бы вы знали, как страстно я иногда хочу быть мужчиной... У нас, бедных женщин, нет ни силы, ни ума. Как я завидую вам и как восхищаюсь!

Она явно шутила, но лицо её было совершенно серьезно.

– Клянусь святой Пасхой! Желал бы я знать, с чего это, миледи!

– Ну, например, возьмем вот этот частный случай. Будучи женщиной, я как ребенок в ваших руках. Предположим, мне доставило бы удовольствие поехать в Макон; допустим, мне хотелось бы встретиться там с некоторыми господами, живущими к западу от него, которые являются друзьями Англии и были бы рады услышать от меня кое-какие новости. Это лишь предположение, мсье, ибо у меня нет таких намерений, и я просто испытывала вас... Ну так вот, будь я мужчиной, мне, возможно, удалось бы нанести вам поражение. А поскольку я только глупая женщина, то мне ничего не остается, кроме как следовать туда, куда ведете меня вы. Если же я попытаюсь сбежать, то вы, без сомнения, привяжете меня к лошади и потащите за собой, хочу я того или нет.

– Боже избави!
– воскликнул Блез.

– Именно так. Вы были бы обязаны выполнять приказ. И, поскольку я женщина, мне пришлось бы покориться, как это всегда приходится делать женщинам. Мы - дети по натуре и никогда не можем перерасти розгу... И не возражайте, мсье де Лальер, ибо сие есть истина.

– Вы смогли бы назвать госпожу регентшу ребенком по натуре? осведомился он.

Анна расхохоталась:

– Вот уж что нет, то нет. Однако мне доводилось слышать, как она говорила о женщинах вещи и похуже. Наверное, есть исключения.

– Наверное, и вы - одно из них, - отпустил Блез комплимент.
– Лучшая часть любого правила - это исключения.

– А беда всех французов, - парировала она, - что они оспаривают любое правило. Будь вы англичанином, не нужно было бы нам спорить из-за такой ясной вещи. Для англичанина это так же само собой разумеется, как его овсянка... Вы слышали когда-нибудь балладу о рыцаре Уотерсе?

Она без слов промурлыкала мотив, а потом запела. Когда баллада кончилась, Анна вздохнула и сказала:

– Вот это истинно по-английски.

– Очень симпатичный мотив, - сказал Блез, - но что означают слова?

– Что-то вроде этого:

Весь долгий день Чайльд-Уотерс скакал,

А она - за ним, босиком по стерне;

Но рыцарь недобрый ей не сказал:

"Эллен, садись ко мне".

Нет, весь день Чайльд-Уотерс скакал,

А она - босиком, по камням вдоль реки;

Но рыцарь недобрый ей не сказал:

"Эллен, надень башмаки".

"Не гони коня, Чайльд-Уотерс, постой,

Сказала она, утирая пот,

Ведь это не чей-то ребенок, а твой

Тело мне разорвет".

Когда она закончила переводить последний стих, Блез взорвался:

– Что за свинья! У него манеры не лучше, чем у немецкого пикинера! Если это истинно по-английски, то для вас должно быть утешением, миледи, что вы так долго жили во Франции, которая, как каждый знает, страна поистине вежливых людей. В конце концов мне начинает казаться, что все прочие народы - просто варвары!

Его удивило, что в ответ она только расхохоталась, не пожелав объяснить, что её так позабавило. Разговор перешел на достоинства той и другой нации. Она утверждала, среди прочего, что англичане - лучшие наездники, чем французы, тогда как Блез со всей искренностью доказывал, что французским всадникам нет равных в мире.