все равно не приедешь сюда: ты по блату устроишься в

столице. И ты всю жизнь проживешь волком, так ни-

когда и не узнаешь, бывает ли на свете настоящая

жизнь. Эх, дивно мне и обидно: что же с тобой случи-

лось, кто тебя сделал таким? Откуда столько гадости,

столько трусов? Болван ты, Витька, ой, болван же ты

какой… и враг!

Да, я теперь вижу, что мы с тобой стали врагами.

Я не мог писать тебе, мне было очень трудно. Но твое

первое присланное сюда письмо камнем легло мне на

сердце. Ты не жди меня в своем любопытном лесу; и

мама твоя не дождется кедровой шишки. Я не могу те-

бе ответить одним словом, я написал записки. Они —

199

со всей правдой, со всей искренностью и болью — ответ

тебе. А если кто-либо расценит эти записки как вызов,

то и тут он не ошибется. Да, готовься!

Мы будем вас уничтожать. Все в мире только начи-

нается! Нам много еще предстоит в жизни борьбы. На-

ше поколение только вступает в нее.

Мы принимаем эстафету от Захара Захарыча. Слы-

шите вы, строители собственных дач! Слышите, хлю-

пики, впадающие в панику перед лужами!

Да, пожалуй, я понемногу становлюсь зрелым, по-

тому что начинаю кое-что понимать… Наверно, зрелы-

ми люди становятся тогда, когда понюхают пороху в

жизни. Жизнь! Нет, она не принадлежит вам, клопы и

трусы! Жизнь принадлежит людям, которые строят не

только свое собственное благополучие. Они — соль и

гордость земли. Без них вы пропали бы в двадцать че-

тыре часа, и они же вас сметут метлой! У них солнеч-

ные сердца, а руки — ох, и крепкие, мускулистые, в

кровавых мозолях! Эти руки сумеют построить удиви-

тельную жизнь, и ее приход никто, ничто, никогда не

остановит!

В ДОРОГЕ

Не засиживаться! Ведь дома ждет стирка, а если

мой фотограф загулялся, то и обед. Я торопливо заша-

гал к общежитию, но кто-то окликнул:

— Ахо! Старый знакомый! Как жизнь молодая?

Первыми бросились в глаза золотые зубы. Мой

«рвач» был в новеньком, с иголочки, шевиотовом ко-

стюме, в фетровой шляпе, модельных туфлях.

— Вы, видно, в гости? — улыбнулся я.

— Почти. Крестины у меня. Вот послали бабы в

магазин.

В руках он держал плетеную корзину, из которой

торчало десятка полтора запечатанных сургучом гор-

лышек.

— Детишкам на молочишко?

— Го-го-го! Да ты, парень, востер! — с искренним

удовольствием рассмеялся он, тяжело хлопая меня по

плечу.— Ну-ка, пошли ко мне.

— Что вы! В таком виде…

— Ни-че-го! Все мы работяги, народ свой. По-

201

шли! — Он зашептал: — С девочкой, слышь, познаком-

лю. Эх, губки!

— Нет, спасибо. Не хочу. Устал.

— Как хошь. А жаль! Работать-то еще вместе при-

дется. Ну, будь! Еще встретимся!

— Да… Мы еще встретимся.

А дома Петька, к счастью, сварил обед. На койке в

углу уже была свежая белоснежная постель, и на ней

сидела новая личность.

Итак, на место Захара Захарыча к нам поселился

самый что ни на есть настоящий хохол, чернобровый,

статный, смуглолицый, и уже ругался:

— Оце менi цii фотографи! Як почне карточки ро-

бить, то тiкай з хати.

— Ладно,— говорил Петька, прихлебывая щи.—

Ты вот что — слышишь, Васыль? — будешь шуметь, я

за цветную возьмусь. Отравлю тебя, к дьяволам.

— Iди, чортяка, я тебе сам отравлю!

— Ну-ну, помалкивай, паря! Сопли утри.

— Сам утри.Хочешь знiмать—iди в калiдор, хоч

утопись там у свойому закреттелi-прояв1телi, а менi

тут вiкна не завiшувай! Не завiшувай, говорю!

— Да ты кто такой? Это хамство: заявиться в чу-

жую комнату и сразу наводить свои порядки! Да мы

тебя вышвырнем!

— Хто? Ти? Попробуй! А ну-ну!

Петька стал закатывать рукава. Я подоспел вовре-

мя, чтобы усадить его. Васыль принялся жаловаться,

что он меняет уже третью комнату — и все попадает на

фотографа, а он готовится в техникум, ему нужны свет