– Но мне все равно страшно, – прошептала я.

– Это и есть ответ на вопрос, почему ты разрешала Марату унижать тебя.

– Я не понимаю.

– Ты боялась. Ты боялась, что он забьет тебя насмерть. Наполнив тебя страхом, они могли тебя контролировать. То, что ты считаешь унижением, можно расценивать и по-другому. Ты хотела выжить. Любыми средствами. Для того чтобы выжить, можно пойти на что угодно.

– Ты так считаешь?

– Да, многие из нас так поступают.

– Даже переступив через моральные границы?

– Вот именно.

– Нет, я тебе не верю. Я просто трусила, малодушничала.

– Ну вот, ты опять начинаешь обвинять себя. Мы же договорились, что ты больше не будешь делать этого.

Она сделала ударение на словах «не будешь». Я вздохнула. Ей легко говорить, но как простить саму себя?

– Каждому человеку присуще чувство страха. Страх – это инструмент, который помогает выживать. Если ты повстречаешься со львом, ведь ты постараешься убежать от него, верно?

– Угу, – ответила я. Я не понимала, куда она клонит. Марат ведь не был львом, хоть и обладал звериным взглядом.

– Если бы мы не испытывали страха, мы бы уже давно вымерли как род. Нас бы поели те же львы и тигры. Только страх с незапамятных времен позволяет нам выжить. Страх – это защитное средство ото всех опасностей.

– Очень умно! А я – обыкновенная трусиха. Меня подстилали под этих мерзавцев. Фу, как это было гадко!

– Нет, Наташа, ты храбрая девочка, ты предприняла несколько попыток бегства, ты защищала Оксану и Ольгу. И ты сама предприняла решающий шаг на пути к освобождению, несмотря на то что вовсе не была уверена в том, что все получится.

Она была права, моя докторша-психиатр. Я не была уверена в том, что у меня все выйдет. Но я не могла больше терпеть. Я чувствовала, что стою на краю пропасти. Перепрыгну – окажусь на свободе, нет – об этом даже думать не хотелось. Уж лучше погибнуть, чем возвращаться в эту вонючую, прокуренную квартиру.

Когда машина снова поехала, я стала смотреть по сторонам. Город большой, на улицах много людей, и это было отлично. В толпе затеряться намного легче. Рядом с «Глобусом», где мы жили, было не так уж много народу. Я даже подумала, что в Стокгольме вообще мало жителей, но, оказывается, это не так. У входа в магазины вообще была толчея. А, так скоро Рождество, вспомнила я. В кино я видела, как дети получают рождественские подарки, а у нас подарки получают на Новый год. Я вздохнула. Уж на что мы бедно жили, но бабушка всегда мне что-нибудь дарила. Она выбирала практичные вещи – варежки или шарфик. В последний раз я получила от нее настоящие тонкие колготки. Где она только их купила? Бедная бабушка! У нее было слабое сердце, и она очень переживала, что я уеду учиться и оставлю ее одну. Я обещала заботиться о ней, как заботилась обо мне она, когда я была маленькой. А теперь она, вероятно, думала, что я ее обманула. Нет, я должна убежать во что бы то ни стало, что бы со мной ни случилось…

Хорошо, что Татьяна дала мне теплую куртку. Без нее я бы замерзла…

Я старалась читать вывески, чтобы не пропустить русское посольство либо другое русское учреждение, где можно было бы попросить о защите. Посольство здесь точно должно быть, хотя Арон вряд ли проедет мимо. Надеяться на это было просто глупо, но я все равно надеялась.

В детстве я часто просила бабушку рассказать мне сказку о двенадцати зайчатах, которые хотели стать храбрыми. Волшебник сказал им, что в Новый год, ровно в полночь, они могут загадать любое желание и оно исполнится. Я тоже загадывала желания. Помнится, под Новый год я шептала про себя: «Хочу, чтобы у меня были настоящие папа и мама и чтобы они любили меня». Наверное, мое желание не исполнилось потому, что я засыпала раньше боя курантов. Но теперь я не упущу своего шанса. Мое единственное желание – убежать – должно исполниться. Я никогда не вернусь обратно. Пусть лучше Марат убьет меня.

– Вот, бля, нам надо на другую сторону улицы, – выругался Арон, когда мы выехали из длинного тоннеля. – Теперь надо крутиться.

– Твою мать, что ж ты раньше молчал? Тут нет левого поворота! – заорал Марат.

– Я не знал.

– Не знал, – передразнил Марат. – Ты что, не слышал, что у меня времени в обрез. Теперь придется до следующего перекрестка пилить.

Мой тюремщик был мрачнее тучи. Я вжалась в сиденье, чтобы ничем не напоминать о себе. Я боялась, что он прикажет Арону развернуться и везти меня назад.

У следующего светофора Арон был вынужден остановиться. Я снова стала читать вывески. По-шведски я не понимала, но я все еще надеялась увидеть что-нибудь, написанное кириллицей. И мои надежды сбылись. «Аэрофлот» – вдруг прочитала я, чуть не поперхнувшись от неожиданности. Может, мне показалось? Но нет – вот она, вывеска. Совсем близко. Сердце бешено заколотилось. Вместо русского посольства я могла обратиться в «Аэрофлот»!

На перекрестке Арон свернул, и дом, где находилось представительство «Аэрофлота», остался позади. Хорошо еще, мужчины не заметили, как я обернулась и посмотрела на него. «Аэрофлот» – вот мое спасение. Бежать надо туда. Там наверняка работают русские, и у них есть контакт с русским посольством. Они должны помочь мне!

– Здесь! – крикнул Арон, и машина остановилась.

– Где здесь, что-то я не вижу? – спросил Марат.

– Дальше проезда нет, надо идти вон к тем домам. Тут метров пятьдесят, не больше.

– Ладно, позвонишь мне, как только управитесь, – сказал Марат, пересаживаясь на водительское место. – А ты шевелись, крыса дохлая! – прикрикнул он на меня.

Машина резко рванула с места и исчезла. Я глубоко вздохнула и пошла за Ароном.

Приемная врача находилась всего лишь в квартале от представительства «Аэрофлота».