Таня села в поезд в восемь вечера, а в полночь он прибыл на какую-то большую станцию, находящуюся намного севернее «Фортуны». Старушка, спящая на скамейке напротив, проснулась, как по команде, собрала свои сумки и кивнула Тане.

– Идем. Здесь нужно пересаживаться. Ты же на базар едешь?

– Да, – сказала Таня.

Она вышла на перрон и пошла за старушкой к другой электричке. Она не волновалась ни о чем… но теперь уже – по другой причине: боль вернулась. На каком-то полустанке боль догнала ее и снова вошла в тело. Таня поняла, что куда бы ни ехала, путь один. И от этого стало еще лучше и еще спокойнее.

Она будет ехать дальше… Еще раз пересядет. Потом еще раз. Будет смотреть в окно на февраль, а февраль – через окно на нее. И потом все кончится…

Она села у окна и улыбнулась. Ноги, успевшие замерзнуть на перроне, стали согреваться. Вокруг сидели люди с сумками и говорили о ценах на сало и подсолнечное масло, о том, где подешевле купить и подороже продать. Таня слушала и улыбалась. Так прошло часа два или три, за окнами было еще темно, все, кто сумел найти подходящее положение для сна, спали, только бабушка напротив Тани все ерзала и переставляла свой скудный багаж. И вдруг уставилась на нее немигающим, испуганным взглядом. Таня тоже смотрела на старушку, пытаясь понять, что же привлекло ее внимание.

– Девочка, – вдруг спросила та. – Куда ты едешь?

Таня улыбнулась. Бабушка продолжала пристально смотреть на нее, и ее взгляд наполнялся ужасом.

– Как ты себя чувствуешь, девочка?

– Хорошо, – кивнула Таня.

Та махнула рукой перед глазами, словно хотела отогнать наваждение.

– Показалось, значит. Недавно я сестру похоронила. Старше меня была, болела, долго мучилась. Дети к ней уже не ходили, одна я ухаживала до самого последнего дня. И когда она уже умирала, я тоже видела вот такое… вот это…

– Что? – спросила Таня.

Но та опять замотала головой, словно прогоняя призрак.

– Что вы видели? – спросила Таня снова.

В тот самый миг Таня почувствовала, что ее ноги снова леденеют, а руки не слушаются. Взглянула на свои ладони и заметила, что ногти стали голубого цвета. Боль, как зима, проникла в тело и уже подступила к самому сердцу.

– Вы видите смерть? – спросила Таня с улыбкой. – Не бойтесь, бабушка. Это моя смерть. Она идет за мной, едет за мной, и теперь уже меня не отпустит. Она нашла меня, наконец…

Таня взглянула за окно. И последнее, что увидела, была непроглядная тьма, нахлунывшая на нее снаружи.

Нельзя сказать, что боль была непереносимой. Скорее, это была невесомость. Неожиданная легкость и парение в темноте. Но сознание стало возвращаться.

Сначала Таня почувствовала, что с ее телом что-то происходит, что ее несут куда-то, опускают, поднимают и перекладывают. И снова наступила неподвижность.

Когда сознание вернулось во второй раз, она услышала чьи-то голоса. Женщина спросила:

– Так там что, снова снег?

– Опять повалил, – ответил в темноте мужской голос. – Без УЗИ не обойдемся.

– Обойдемся, тут все ясно, – сказала женщина. – До Масленицы не растает.

– В мае ваша Масленица! – буркнул мужчина.

– В мае уже Пасха.

Обыденный разговор о погоде и церковных праздниках успокоил Таню, и она снова провалилась в темноту и покой.

Потом очнулась оттого, что что-то постороннее стало скрести ее изнутри.

– Она под наркозом? – уточнил тот же женский голос.

– Да. Но она и была без сознания. Наверное, не ела ничего, – сказал голос помоложе.

– Документы нашли?

– Нет. Но одежда дорогая. Она в шубе была.

– Мобилка есть?

– Нет. Сперли, наверное, в поезде. Потом выясним, если придет в себя. Денег при ней немного.

– Да, лечить надо, – решила старшая женщина так, словно до этого еще сомневалась.

Молодая коллега ответила ей в тон:

– Придется…

На этом приключения ее тела не закончились. Она почувствовала, как ее снова перекладывают, и услышала чью-то брань:

– Какого черта у нее нет пульса?!

Жизнь все-таки ушла. Может, произошло это не из-за боли или болезни, и даже не из-за сомнительного лечения местных эскулапов, а по той простой причине, что впереди у Тани ничего не было.

Ее жизнь заканчивалась много раз, следуя рваным линиям на ее ладонях. Впервые это произошло в доме Дави, когда она поняла, что уже не будет прежней и не сможет любить Дима по-прежнему. Во второй раз пульс оборвался, когда она увидела Дима после своего освобождения.