Шрифт:
Итак, вот рынок. Вот между рядами движется Дим. Вот карманники и аферисты высматривают свою добычу у валютных киосков. Вот менты, которые их прикрывают. Вот менты, которые хотят скосить зелень с продавцов. Вот несколько толстых морд рэкета, которые щипают не всех. Видно, знают кого и за что. Но где же нить паутины? Ее нет. Отомри!
– А где здесь шмотки? – обернулся к кому-то Дим.
– Туда...
Вещевой рынок под куполом. И под куполом темно. Дим вошел в ряды второсортных кожаных курток и стал продвигаться в толчее к центру. Все продавали и покупали. Дима толкали. Он выбрался на свет и глотнул свежего воздуха, спасаясь от запаха дешевой, плохо вычиненной кожи.
Этот парень стоял на краю рынка, у прилавков с канцелярскими товарами. Ничего не продавал. Не смотрел на снующих вокруг людей. Но стоял. Дим остановился поодаль. Если он работал для своих, то не пошел бы в такое людное место. Значит, это его точка. Рядом дети выбирают карандаши и тетрадки. Неплохо. Удачно. Только взгляд у него беспокойный. Он слишком молод, может, до двадцати. Черты тонкие, волосы длинные, воротник дутой куртки поднят. Растрепанный какой-то. Может, из-за волос...
Дим еще посмотрел на него. Издали. К парню никто не подходил. Он закурил, посмотрел в небо и сплюнул. Скучная, похоже, работа. Не то, что было у Дима в столице. Так и не убедившись в правильности своих предположений, Дим направился к нему и улыбнулся.
– Привет.
Как они тут говорят это?
– Почем? – спросил Дим.
Парень всмотрелся в него, и глаза заметались. Он бросил сигарету под ноги и отступил.
– Как обычно? – кивнул Дим.
Но тот вдруг качнулся назад, юркнул в толпу и пропал из виду. Дим потоптался на его месте и пошел прочь, не находя объяснения испугу дилера. Или он всех жителей города знал в лицо?
Вечером взял такси до «Феникса», и по цене таксиста безошибочно определил уровень заведения – чуть выше среднего.
Вход был платным. Дим прошел внутрь и присел за столик. Намечался стриптиз. Рядом опустилась какая-то с виду однополая пара. Свет был приглушен, и от этого взрывы музыки казались громче. Дим подошел к бармену и показал на стакан водки.
– Можно добавить?
Тот долил в стакан.
– А сильнее? – спросил Дим.
Бармен кивнул и обвел глазами зал.
– У Риги.
– Где она? – Дим проследил за его взглядом.
– Вон тот парень в куртке...
И Дим удивился. Во-первых, потому что Ригой звали парня, а во-вторых, потому что узнал того, кто сбежал от него утром на рынке.
– А он нормальный? – обернулся он к бармену.
– Вполне. Позвать?
Дим протянул купюру и повернулся спиной к залу.
– Эй, Рига! – крикнул бармен. – Иди, угощу.
Тот подошел и остановился перед стойкой.
– Что, поминаешь кого-то?
Дим оглянулся и увидел его совсем близко, как утром.
– Это к тебе, – сказал бармен о Диме.
– Не беги! – сказал Дим.
И Рига кивнул.
– Выйдем.
Выготцев постучал в дверь, и Таня вскочила. Не при жене же!
– Что вам нужно?
Он вошел и грузно сел на стул.
– Я вот что, Танюша... Ты, может, обижаешься на меня...
– За что?
– Ну, за то, что я женат... и не могу предложить тебе...
Таня поднялась и заходила по комнате от окна к окну. Ночь спустилась беззвездная и глухая, в стекле отражались блики лампы.
– Так я Илону не люблю, ты не думай! – сказал вдруг Выготцев. – Просто дети и...
– Зачем вы мне это говорите? – не поняла Таня.
– Ну, чтоб ты не думала...
– Я не думаю.
Он помолчал.
– Ты меня не бросишь, моя хорошая девочка?
– Нет, я вас не брошу.
Он вышел. Таня вернулась в постель.
Она никогда ни о чем не сожалела, потому что было это попусту. Сожалеешь – значит, нужно отказаться от прежней жизни и жить по-новому. А не можешь – нечего и скулить. Поэтому она старалась не думать ни о Выготцеве, ни о себе, ни о Диме. Что думать? Ничего бы не вышло... Чтобы вышло – нужно было бы содрать с себя кожу, к которой прикасался Выготцев, и обрасти новой. Нужно было бы вырвать продажное и уступчивое сердце и вставить новое. Нужно было бы выгнать свою душу и найти другую.
Это невозможно. После того, что она прошла, нельзя начинать все заново. Нет этого «заново», нет точки отсчета. Она пугается, когда видит в толпе седые волосы – мерещится Выготцев. И когда Дим взял ее за руку, она удивилась, что его рука без морщин и раздутых суставов. А обо всем остальном – что и говорить... Самая утонченная нежность – самого желанного мужчины на земле – не принесет ей радости. Всегда будет проступать сквозь стены дряблая фигура Выготцева.
Живут же как-то проститутки, и не мутит их. А может, и мутит, но они не признаются. А Таня знает, что сама виновата, что сама выбрала это чувство тошноты и должна с ним смириться.