– Я едва ее знал, – ответил Тротти, чувствуя, что голос его звучит оборонительно и что отвечать не нужно было.

– Вам бы на ней жениться, комиссар.

– Я человек женатый. – Тротти вытер бумажной салфеткой руки и стряхнул с брюк муку. – Твой сын и Розанна занимались любовью?

– Начальник квестуры в этом уверен.

– Откуда он узнал о твоем сыне?

– Альберто вечно якшается с богатыми ребятами. Они гораздо богаче его, а его только с толку сбивают. Разъезжают на больших мотоциклах и носят кожаные куртки. А Альберто нищий: работает в своей «Libreria Ticinum», [33] и, попади он в тюрьму, у его отца и денег не будет, чтобы его оттуда вызволить. Я не врач и не адвокат. Пару раз начальник квестуры хотел со мной поговорить. Однажды он все-таки спас его от тюрьмы.

– Начальник квестуры и рассказал тебе о Розанне и Альберто?

– Она хоть женщина. Пусть на тридцать пять лет старше его, но если они трахаются, я хоть знаю, что он не в постели с каким-нибудь голубым.

– И начальник квестуры думает, что твой сын убил Розанну?

– Мой сын не виновен. – Дзани выпустил два маленьких клуба дыма.

– И начальнику квестуры, и Меренде теперь известно, что убита не Розанна.

Собеседники надолго замолчали. Закусочная наполнилась посетителями. Какая-то толстая женщина посмотрела на свободное место рядом с Тротти и понесла свой поднос к другому столику.

– Как-то раз, с год назад, – тихо проговорил Дзани, уставившись в стол, – Альберто совсем вышел из себя. Не думаю, что у них случилось что-нибудь серьезное. Альберто совсем не жестокий.

– Он ударил Розанну?

– Вы знали, комиссар?

– Она обозвала его гомосексуалистом, и он разозлился?

Дзани мрачно посмотрел на Тротти и горестно кивнул.

– И теперь начальник квестуры думает, что по той же самой причине твой сын убил Марию-Кристину?

– Вы, комиссар, кофейный наркоман.

Тротти обернулся и от яркого света, лившегося из окна, которое выходило на Новую улицу, сощурился. Пластмассовая чашка с кофе обжигала руку.

– Для вас, комиссар.

– Что это, Токка?

– Два факса из Феррары. От карабинеров. – В своей большой руке Токкафонди держал два листка бумаги. – Друзья в высших сферах, комиссар?

– Есть в высших, есть и в низших. Карабинеры и полиция.

– Факсы только что из машины. Как раз собирался отнести их наверх. – Полицейский притворил за собой дверь в оперативный отдел.

– Хочешь кофе с молоком, Токка? – Тротти посмотрел на чашку, которую он нес в кабинет.

– Вы хотите сказать – чашку сахара, разбавленного кофе? – Агент Токкафонди перешел на диалект. Совсем еще мальчишка, он был одним из очень немногих в квестуре, кому Тротти действительно симпатизировал. – Новостей от дочери нет?

– Давай факс, Токка. – Тротти сдвинул брови. – Может, и я когда-нибудь обзаведусь такой машинкой. А может, я уже устарел для всех этих новинок. О чем там? Что это карабинерам вздумалось посылать мне факсы?

(Диалект, на котором между ними шел разговор, придавал всем словам большую реальность, большую подлинность).

Токкафонди поднес к лицу Тротти верхний листок. Несколько фотографий. Мужчина в левый и правый профиль и анфас. Под ними – фотография головы того же мужчины на фоне какой-то белой простыни. Приоткрытый рот, мертвые сомкнутые веки, распухшие лоб и щеки.

– Какого черта? – Тротти повертел головой и поставил кофе с бутербродом на пол. Он прочел:

– Что-нибудь понятно, комиссар? – Токкафонди поднял густые брови. – Не ваш приятель?

Тротти обратился ко второму факсу.

«Корпус карабинеров, координационная служба», – прочитал Тротти заголовок, ведя по нему пальцем. Чтобы разобрать написанный от руки факс, ему пришлось отодвинуть лист с текстом на вытянутую руку.

Токкафонди засунул руки в карманы и улыбался.

Тротти прочел вслух:

Аккуратная подпись «Спадано» и приписка:

Автоматически, не отрывая взгляда от факса, Тротти достал из кармана ревеневый леденец и сунул его в рот.

– Синьор Боатти хотел бы во всем признаться. Он заявляет, что убил синьорину Беллони.

Тротти поставил на стол чашку с остывшим кофе.

– За четыре с лишним дня не продвинулись ни на шаг. – Желая выразить свое разочарование по этому поводу, он сложил руки в непристойный жест, якобы означающий переполненное состояние семенников. – А теперь все вдруг наперебой объявляют, что знают убийцу синьорины Беллони. – Он повернулся, поглядел на сидевшего в кресле журналиста и улыбнулся: – Вы полагаете, что это вы ее убили?