– К вам можно? – спросила Туся, заглядывая к соседке.

Она быстро огляделась и с удивлением заметила, что в палате стоит шесть кроватей. Трое больных спали или по крайней мере казались спящими, одна женщина задумчиво смотрела в окно, другая сосредоточенно мыла пол, а девушка, которая недавно понравилась Тусе, сидела на кровати и красила ногти на правой руке.

Когда женщины увидели новое лицо, они заметно оживились. Одна перестала смотреть в окно, другая пошла полоскать тряпку, глядя на Тусю, а девушка застыла с кисточкой в руке.

– Добрый день, я хотела спросить… – начала Туся и тут же с ужасом поняла, что не знает, как закончить фразу.

– Как хорошо, когда кто-то заходит, – сказала женщина у окна.

– Проходи, девочка, – сказала поломойка. Только, пожалуйста, не топчи.

А девушка с недокрашенной рукой приветливо кивнула. Туся на цыпочках прошла по свежевымытому полу и села с ней рядом на кровать.

– Меня зовут Туся, – сказала она. – А тебя?

– Алина, – ответила девушка, продолжая наносить коричневый лак. – Почему ты здесь?

– По глупости, – ответила Туся. В подробности ей вдаваться не хотелось. – А ты?

– А я пыталась покончить с собой, – не без гордости ответила Алина. – Меня едва откачали.

Туся внимательно посмотрела на новую знакомую. На вид ей было лет восемнадцать, у нее были светлые волосы и зеленые, широко расставленные глаза. Когда Туся увидела ее в коридоре, ей показалось, что она очень красивая. Но Алина относилась к тому типу девушек, которые на расстоянии выглядят интереснее, чем на самом деле. На ней был черный шелковый халат, расшитый золотыми птицами, и такие же черные с золотом тапочки.

– Почему ты хотела это сделать? – прямо спросила Туся.

В любом другом месте этот вопрос прозвучал бы дико, но здесь, в больнице, таким вопросам никто не удивлялся.

– О-о, – значительно протянула Алина. – Это целая история.

Она смерила Тусю взглядом, как бы соображая, годится ли та для того, чтобы быть посвященной, и, видимо, решила, что – да.

– Понимаешь, у меня был друг. Он старше меня на десять лет, представляешь? – было заметно, что Алина гордится этим фактом. – Так вот, у нас были особенные отношения, как никогда и ни с кем другим. Он мне как-то позвонил, а моя мать назло ему сказала, что я ушла с другим; представляешь? А он у меня такой нервный! Так разозлился! Я ему звоню, а он говорит, что знать меня не хочет, и трубку вешает.

Алина посмотрела на Тусю, ожидая сочувствия, и та скорчила понимающую мину.

– Нет, ты не представляешь! – продолжала Алина. – Что мне оставалось после этих слов? Я и отравилась.

– А теперь что будешь делать? – спросила ее Туся.

Всегда интересно, что о своей жизни думает человек, который еще недавно хотел с ней расстаться.

– Уйду в монастырь, – убежденно сказала Алина. – Я поняла, что в миру мне делать нечего.

Одна знакомая Тусиной мамы, тетя Оля, тоже ушла в монастырь. Она разошлась с мужем, а детей у нее не было. Сначала она два года была послушницей, а потом постриглась в монахини и сменила имя. Туся читала открытки, которые та присылала Ирине Дмитриевне на церковные праздники и поражалась. Казалось, что эти письма из другого мира: все земное действительно не волновало ее, то была не привычная тетя Оля, а совсем другой человек. Она писала о том, что работает то в огороде, то на кухне, и что она счастлива как никогда.

– Я знаю, что то, что я сделала, – большой грех, – говорила Алина. – Но если я не могу умереть, то жить среди этой грязи я тоже отказываюсь. Как только выйду из больницы – уйду в монастырь.

– Там хорошо, – поддержала ее Туся. Только работают целыми днями да молятся. Ни времени, ни сил на дурные мысли не остается…

– Работают? – повысила голос Алина и возмущенно вскинула брови. – Меня там заставят работать?

– Конечно, – спокойно подтвердила Туся. А ты как думала? Работать и молиться. Никаких личных вещей или свободного времени. Нельзя отлучаться с территории храма без благословения наставницы. И еще много ограничений.

Алина разочарованно и обиженно смотрела на Тусю.

– Я не знала… – проговорила она. – Я думала совсем не так…

Наверное, Алина представляла, как идет ей монашеское одеяние, какой она будет трагичной и романтичной. Ей виделось, как она будет молиться, изящно складывая руки на груди, а ее возлюбленный будет пожирать ее взглядом, припадая к монастырской ограде. Но Туся обрисовала ей такую жизненную, неприглядную картину, что Алина даже забыла о ногтях, и мизинец остался не накрашенным.

Туся посмотрела на Алину, и ей стало смешно – настолько разителен был контраст между тем, что она говорила и что делала. Говорила о монастыре – и красила ногти. Готовилась к отшельничеству – и носила халат, расшитый золотом. Но особенно неприятным было то, что вместо того, чтобы стыдиться своего поступка, Алина гордилась им.

«Как противно все это выглядит со стороны! – Думала Туся. – Подумаешь, трубку он повесил, сказал, что знать ее не хочет! Тоже мне повод для самоубийства!»

И тут Туся подумала о себе и своих несчастьях. Если бы она стала о них рассказывать, получилось бы также банально и неинтересно, как у Алины.