Бабка не плачетъ уже. Она сморщилась, уставилась на разъхавшiйся полсапожекъ и говоритъ, вздыхая:

– На приступъ иду… говоритъ…

– То-то и есть - на приступъ! Значитъ - что? Почему три недли не пишетъ? Вотъ то-то и есть. А Михайла нашъ са-пёръ! Сапёры всегда въ укрытiи… - говоритъ ей Семёнъ, смотритъ на меня и старается улыбаться.

Въ сараюшк жалабно мэкаетъ овца. Громыхаетъ телга, вывёртываетъ изъ-за церкви. детъ сотскiй, старикъ Цыгановъ. Что-то кричитъ Зеленовой старух и трясетъ рукой. Пылитъ къ намъ.

– Чего въ город слыхать?
– окликаетъ его Семёнъ.

Цыгановъ останавливаетъ лошадь, оправляетъ шлею, не спшитъ.

– Говорили разное… И нмцы бьются, и французы бьются… вс бьются, а толку нтъ. Наши шаръ ихнiй взяли, прострлили. Казакъ ешшо двадцать нмцевъ зарубилъ… Чего жъ ешшо-то? Да, будетъ имъ разрывъ большой. На почт газеты читали… - берёмъ ихнiе города, по десять городовъ… Ничего, хорошо… Наши пока движутъ по всмъ мстамъ, ходомъ идутъ. А карасину нтъ и нтъ…

– Дай-то Господи… - шепчетъ за спиной бабка.
– Картошку-то почёмъ продавали?

– А ещё что?
– спрашиваетъ Семенъ.

– Въ плнъ много отдается, ихнихъ. Раненые наши дутъ, въ больницы кладутъ…

– Кричатъ, поди?
– слышу я молодой голосъ позади. Это молодуха бросила свой станокъ.

– Про это не пишутъ. Значитъ, пока всё слава Богу…

Подходятъ ещё и ещё и двигаются рядомъ съ телгой, а сотскiй всё останавливается и опять трогаетъ. Видно в Самый конецъ села. Крестятся, ставятъ ноги на ступицу, смотрятъ вслдъ. А сотскiй размахиваетъ рукой.

– Ну, радуйся, старуха, - говоритъ Семёнъ, - ступай въ церкву. Города ихнiе берёмъ, - значитъ, Михайл и длать нечего. Сапёръ тогда идетъ, какъ если они на насъ станутъ насдать. Ну, и иди въ церкву. Вонъ ужъ и корова у двора. Да иди ты, сдлай милость… Марья выдоитъ.

Мы остаёмся вдвоёмъ на завалинк. Молчимъ. Тихо. Лицо Семёна сумрачное. Я чувствую, - одна и одна у него дума - о Михайл. Но вдь до сапёровъ ещё не дошло! Или дошло?

– Сапёры для защиты назначены, для укрпленiя… - говоритъ онъ.
– Старуху я этимъ и ворожу. Чего тамъ… Я про сапёровъ очень хорошо знаю, что къ чему, - самъ въ сапёрахъ служилъ. Беъ сапёра ни шагу не сдлать. И по крпости сапёръ, и по пхот… и наступай, и отходи - безъ сапёра не обойдешься. Мой Михайла, - да вы его видали, - ещё подюжй меня будетъ… Самая крпость - въ сапёры… Степанъ мой, тотъ квёлый уродился, въ крестникахъ въ Москв… да что! А Михайла… Жаднось-то обуяла! Кормили ихъ, поили… вс большiя дла - въ каждомъ нмецъ. А теперь и землю хотятъ…

– Ну, а какъ думаешь, побдимъ?

– А это какъ Господь дастъ. По народу-то, глядться, должны бы мы одолть. Потому, чисто на крыльяхъ поднялись. Измны бы какой не было… Да что я теб скажу, - бабы нонче куда меньше выли! Землю завоевать грозится… Ну, землю-то нашу въ карман не унесёшь, возьми-ка её…

Семёнъ исподлобья глядитъ за рку - широко тамъ. И какъ тихо.

Перезваниваютъ колокола, - покойнiй вечернiй перезвонъ. Покойна зарчная даль. По вертлявой дорог въ лугахъ, свтлыхъ посл покоса, рысцой труситъ блая лошадка, невзятая на войну, - должно быть, старенькая. Конечно, старенькая, блая вся, а бжитъ, попыливаетъ. Всё, какъ всегда. И небо, какъ всегда, - покойное, мягкое, русское небо. Отъ лсу спускается на луга пестрая кучка ребятъ - ходили за брусникой. Какъ всегда.

– Опять дымитъ… - говоритъ Семёнъ.
– Подаютъ и подаютъ.

За краемъ луговъ, гд — чуть видно - блетъ нитка шоссе, дымитъ.

Тамъ чугунка. Тянется длинный-длинный товарный поздъ. Уже забжалъ за край лса, дымитъ надъ зелёной каймой, а хвостъ всё ещё за лугами, за шоссе. Да, подаютъ и подаютъ. Вотъ уже третiй ползётъ за этотъ часъ, какъ сидимъ.

– Двери раздвинуты, - военный. Ещё до Сибири, сказываютъ, не дошло.

А ужъ какъ Сибирь двинутъ… Ото всхъ морей идёмъ, ото всхъ океяновъ. Удумать бы сдужили, а силы много у насъ… Не должны уступить.

Смотрю на Семёна. Что въ нёмъ? Спокоенъ, беззлобенъ. Война для него не подвигъ и не игра и, пожалуй, даже не зло. Страшно важное, страшно трудное дло. Сдлать его нужно, - не отвернёшься. Но нельзя и забыть своё, здшнее. Сегодня онъ отсялся и радъ узнать отъ меня, что идетъ къ дождю. У него на усадьб за плетнёмъ штукъ пятнадцать хорошихъ яблонь.

Грушовку и аркадъ онъ снялъ, завтра собирается снимать коробовку и боровинку - дюже покраснла. У него въ садочк шалашъ, краснетъ на травк лоскутное одяло, а онъ спитъ въ шалаш вотъ уже третью недлю, сторожитъ отъ поганцевъ-ребятишекъ. У него хорошая антоновка, первое яблоко, и онъ мн подробно разсказываетъ, какъ заводилъ этотъ садочекъ, сколько собралъ въ прошломъ году и какъ лтъ пятнадцать тому назадъ выдралъ верёвкой въ этомъ садочк своего Мишку - не показывай дорожку другимъ.

– По весн самъ мн весь садъ окопалъ - сапёръ. Да вдь какъ окопалъ-то! За часъ вс, на полторы ло-паты! Наклали мы ему грушовки полонъ мшокъ, еще проблъ только-только показала. А ужъ теперь и антоновка скоро сокъ дастъ. А какъ, раненые-то которые или кто убитъ… фамилiи-то печатаютъ?

– Нтъ, ещё не видалъ.

– Будутъ когда — слди ужъ. Михайла Семёнычъ Оршкинъ, сапёръ. Гляди ты, опять дымитъ! Ну, дай Богъ на счастье…