– Съ батюшкой говорили и про крестъ. Колокольня здшняя - стало-быть, потерпятъ здшнiе. Значитъ, становьте себ крестъ! Такъ батюшка и говоритъ, - все понесемъ, примемъ на себя крестъ!

Говоритъ онъ глухимъ, предостерегающимъ голосомъ, точно хочетъ и себя напугать, и слушателя. Ждетъ уясненiя и откровенiя и боится. Жаждетъ знаменiя и указующаго Перста. И не одинъ онъ. Ступайте по дорогамъ, войдите въ пустыя деревни. Подъ тысячами прогнивающихъ крышъ, за укутанными мутными окнами, не видя ничего и не постигая великой и страшной сути, ждутъ, страстно ждутъ знаменiя и указующаго Перста. Истинныя всти идутъ и сочатся, но разв скоро идутъ он и скоро ли проникаютъ? Не прошла еще старая Русь, которая находитъ всти своими путями.

Вотъ повалилъ къ сентябрю дружный, артельный рыжикъ - къ войн. И долго держался: пойдутъ наборы. Но тутъ и безъ рыжика явственно. А вотъ блянки… т показали - эна, ещё когда! Ещё въ половин iюля - съ чего бы такъ рано?
– повалили блянки, - цлыми полками такъ и сидятъ подъ мохомъ. А сила мака у стрлочника! Два года не родился какъ слдуетъ - и не въ втренную погоду сялъ!
– всё выходилъ кусточками, а нон не налюбуешься. Теперь-то и оказалось. Это ужъ всякому должно быть извстно - къ войн. Въ каждой-то маковичк - какъ цлый полкъ, хоть нарочно считай. Это стрлочникъ еще хлопцемъ слыхалъ, а тутъ невдомекъ.

А такъ прямо и вышло, какъ вылилось.

Какъ-то зашёлъ Нырятель, мужичокъ-рыболовъ изъ-подъ Щетинина омута, напомнилъ:

– Помните, лещъ-то? Бабы-то наши учуяли, а?! Да и то сказать, - Богъ и скотинку умудряетъ.

И вспомниается теплая iюньская ночь на Щетининомъ омут и разсказъ о рыбахъ.

– …Какъ оттёрся, выпростался, вся тешуя съ его соплыветъ и соплыветъ - до крови. Слабость на его нападетъ и нападаетъ, бда. Сейчасъ первое ему удовольствiе - лчиться. Воды ему, стало быть, свжей и песочку… Онъ теб не пойдетъ куда въ глыбь тамъ, это ужъ онъ знаетъ… знаетъ, гд ему польза окажетъ. Первый ходъ ему, чтобы безпремнно на Кривой Бродъ. Сейчасъ, первымъ дломъ, Господи баслови, - на Кривой Бродъ поползетъ, стна-стной! Такъ и валитъ, такъ и валитъ рядами, головёшками въ одну сторону, чисто теб войско его идетъ. Тыщи миллiоновъ его тутъ, а нонче бы-ло!!… Мать твоя сковородки! Засыпалъ и засыпалъ весь бродъ! И вдь чего - не боится! Мужики дутъ прямо на его, онъ тутъ возля стоитъ - дави, на! Истинный Господь, не вру. Пожмётся такъ, малость самую, чтобы только по ёмъ не здили, и стоитъ. Ахъ, ты, лшiй!. Да-а… Ну, теперь подходи къ нему съ намёткой, съ берегу - вотъ онъ, накрывай! Ладно. То-олько завелъ… врёшь. Сейчасъ снизится, пододвинется и почнётъ клониться къ тому краю… ни-какъ! Продвинется, сколько ему полагается, чтобы недостать, опять подымется и стоитъ. Заходи оттеда - опять сызнова разговоръ. Притрафлялись стью, - только станешь подбираться издаля, во-онъ откуда портки спустишь, - въ омутъ сплылъ и сплылъ, какъ по команд. Чисто у его тамъ распоряжается кто. Не вришь? Чтобъ мн его никогда не поймать, истинный Богъ - не вру. Спрашивай у тресвятскихъ, у болотинскихъ - здятъ они черезъ Кривой Бродъ, видали. Изъ годовъ годъ. Вотъ бабы разъ… ужъ и смху было!
– идутъ гуртомъ, а я тутъ, подъ тми вонъ устиками, у подмоинки, на судачка жерлицы разставлялъ… ка-акъ заверещатъ, да ка-акъ шарахнутъ! Его, стало-быть, и увидали, въ смый-то полдёнъ. Вода-то чё-орная отъ его, - весь песокъ укрылъ, перья поверху шумятъ, играютъ, на спинкахъ-то… горбушками-то чёрными такъ и выпираетъ весь вонъ. Креститься начали. Къ войн, што-ль, онъ это?
– говорятъ. Истинный Богъ!

Теперь Нырятелю всё кажется вполн яснымъ. Рыба! Ужъ если про рыбу разговаривать, такъ умнй ея нтъ. Надо её понимать, а Нырятель её понимаетъ лучше кого угодно. По пять минутъ въ вод пробыть можетъ! Не усмотришь вразъ - потомъ схватишься, да поздно. Вотъ окуня нынче совсмъ на чистой глубин не видать стало, - весь въ крпи, подъ топлюги забился, укрпился и ни-куда, а въ прошломъ году бреднемъ пойдёшь - и трехфунтовыхъ зацпишь. Это ужъ онъ чуетъ чего. Теперь этотъ ещё… ельчикъ: запропалъ и запропалъ. А елецъ-то какой всё былъ - четверть! Куда его вымело? Пискарь, шутъ его разберётъ, на глыби хватать сталъ, въ тишинк. Разв ему тутъ мсто?

– Прямо, - говоритъ шёпотомъ Нырятель, - рыба нонче ополоумла. Налимъ въ iюл ловился, въ самыя жары! Головля я знаю, какъ свои капиталы, гд ему когда быть полагается, - фунтовичкамъ ли, тройчкамъ ли… вс квартеры ихнiя знаю. Ну, и что жъ онъ у меня выкинулъ, какую манеру! Ныряю за имъ подъ вётлами, гд быритъ кругами… тутъ вдь ему, сердешному, сласть самая… хорошо. Какъ въ погребъ мн за нимъ слазить. Нырнулъ разокъ, движу по дну, гляжу - пискаря насыпано, какъ каши! Шуганулъ. Шурецъ встрлся, та-акъ съ полфунтика, вниманiя на него нтъ. Ладно. Да игд жъ, думаю, головли-то мои? Подъ кручу дошелъ - едниаго-разъединаго головлишку встрлъ, такъ съ фун-тикъ, - не пойму и не пойму. На ямы перешелъ, къ глыбамъ, гд только налимамъ станъ настоящiй, а головля тутъ и не пахло никогда… Пожжалуйте! Весь тутъ, чисто хоронится. Прямо, ниспровергъ и ниспровергъ. Почему такое? Присягу на ихъ приму, извстны они мн сорокъ седьмой годъ, какъ нырять сталъ. Первый разъ обманулся. Какое-нибудь имъ понятiе надлежитъ, для чего нужно… черезъ землю имъ подается - шутъ ихъ разберетъ. Рыба, а хитрй этихъ рыбовъ нтъ. Молчитъ - думаешь, безчувственное какое существованiе-предметъ, а она своё ведётъ, свой оборотъ. Налимъ… съ морды его глядть - дуракъ и дуракъ, а онъ такое можетъ, что… [1]

У дяди Семёна, бывшаго десятскаго, давно обобраны яблоки, ободранъ осенними непогодами садъ, и шалашикъ, засыпанный почернвшимъ листомъ, глядится грязнымъ ворохомъ гнили. Давно улетли ласточки, закуталась въ солому изба, смотритъ больной и слпой и даже покосилась, какъ-будто. Долгими вечерами подъ жёлтымъ огонькомъ висячей лампы ткетъ безконечныя фитильныя ленты молодка-сноха, толкаетъ и толкаетъ стукотливый станокъ. Дядя Семёнъ ищетъ по старымъ газетамъ «списки», водитъ по непослушнымъ строкамъ непривычнымъ пальцемъ, всё ищетъ. Нтъ, не находится: всё офицеры и офицеры. Разв всё упишешь въ газетахъ! Сказываютъ вонъ…

Въ первомъ списк, который онъ ходилъ читать въ городъ, не дождавшись извстiй изъ волости, не нашёлъ онъ своего Михайлу Оршкина. А больше трёхъ недль нтъ письма. А ужъ и старуха Зеленова получила совсмъ недавно, - сынъ ея лежитъ въ лазарет, въ Минск, и скоро опять подвигнется на приступъ. И Никифоровы получили извстiе, форменную открытку изъ Германiи, - ишь ты, куда попалъ!
– что въ плну сидитъ Васька Никифоровъ, въ лазарет. И уже три двора знаютъ, что убиты ихъ сыновья и хозяева - гармонистъ Сашка Вяхрёвъ, Степанъ Недоскинъ, столяръ-модельщикъ, - восемьдесятъ рублей и добывалъ въ мсяцъ, - и Ганя Крапивинъ, съ поджабинскаго завода, формовщикъ.

Выпалъ глубокiй снгъ, надли пушистые чепцы принизившiеся избушки. Засвтлли поля, и новыя дороги проложили свои рыхлые ленты. На сердц повеселй, какъ-будто. Крпче трещатъ на задахъ сороки, несутъ и несутъ всти и утромъ, и къ вечеру.

– Какъ, дядя Семёнъ, дла?

Стоимъ у възда въ село, у церкви.

– Живъ!!
– кричитъ онъ, хотя стоимъ лицо на лицо.
– Сразу три письма вчера получили! Въ семи бояхъ былъ, подо всякими кононадами!.. Уберегъ Господь… Такъ рады, такъ рады!..