– И плачутъ?..

– Конечно, плачутъ… А вы не впишите?

Есть у меня кого бы я могъ вписать. Когда-то стоялъ онъ здсь, не думая, гд и какiе грани положитъ жизнь на его пути. Если бы монахъ былъ другой, если бы онъ мягко и любовно смотрлъ, если бы не выжидалъ такъ ясно, не дамъ ли я ему на поминовенье! Если бы онъ опять по-тогдашнему разсказалъ о людскомъ гор, которое бредётъ по дорогамъ… Тогда бы я многимъ съ нимъ подлился. Но онъ такой чёрствый, такой чужой.

Я перелистываю страницы придорожной книги:

– А прежнiя гд?

– Нарушены, - гвооритъ монахъ.

Прежнiя книги нарушены, и я уже не увижу знакомаго почерка, милыхъ Тита и Сидора и вереницы младенцевъ, имечки которыхъ съ такой любовью и радостными надеждами по нскольку разъ повторялись неумющими писать матерями и такъ спшно-скрипуче заносились монахомъ въ отдлъ «о здравiи». Теперь и они нарушены. Они рушатся часъ за часомъ, невдомыя никому, переходятъ незримо съ лвой страницы на правую, и уже сплошь чернютъ страницы, принимающiя «убiенныхъ». И рушатся съ ними жизни поколнiй.

Я выхожу изъ часовни, подымаюсь на взгорье. Вонъ мстечко, гд мы отдыхали передъ деревней ночлега. Ещё тогда сошлись тамъ три-четыре развсистыя берёзы. Стоятъ и теперь. Я долго сижу подъ ними, на примятомъ мстечк, спрашиваю, - узнаютъ ли он меня; помнятъ ли плохо одтаго мальчугана, который всё пытался разложить у ихъ корней огонекъ и котораго теперь уже нтъ на свт. Я молчаливо разсказываю о немъ: онъ сталъ большимъ, съ сердцемъ мужественнымъ и честнымъ… Теперь онъ лежитъ въ неизвстномъ далёкомъ пол, куда не найти дорогъ, братски-рядомъ съ тысячами другихъ. Берёзы ихъ знаютъ: они проходили здсь мальчуганами, матери носили ихъ на рукахъ къ Угоднику, чтобы выпросить для нихъ лучшей доли. Берёзы знаютъ, за что они тамъ легли. Он всё знаютъ… Он заглядываютъ и въ мою душу, тянутся слабющими втвями, чтобы перерыть въ ней чистое и тёмное…

Шепчутъ он. Не то молятся, не то плачутъ… Позваниваетъ въ нихъ втромъ.

Дождливымъ iюльскимъ утромъ зашёлъ въ чайную на большой дорог высокiй, худой мужикъ съ узелкомъ. Въ длинной, низенькой чайной было сумрачно отъ погоды, копоти и рябинъ за окошками и неуютно отъ пустоты; веселили глазъ только блые чайники да груда баранокъ на прилавк.

– Ночь косилъ… дожжъ, а въ городъ надо, - заговорилъ мужикъ, обстучавъ ноги и показывая мокрый узелокъ.
– Не ждано, не гадано - сыскался!

Чайникъ дремалъ, уткнувшись головой въ баранки, - другую ночь маяли его зубы. Приподнялъ тяжёлую голову съ подвязанной краснымъ платкомъ щекой, поглядлъ тускло и сердито спросилъ, насасывая во рту:

– Кто ещё у тебя сыскался?

– Да сынъ… Пять мсяцевъ ни звуку, гляжу… письмо! Шлите посылку, въ плну!

– Вонъ что… Ну, вотъ баранковъ ему пошли… - позвалъ чайникъ и пошумлъ баранками.

– Ай и баранковъ взять?
– оглядлъ баранки мужикъ, отломилъ половинку и пожевалъ.
– Вшай пять фунтовъ, повеселю! Мать лепёшекъ напекла, сухариковъ насушила… просилъ. Думаю ещё… ши-коладу ему, а?! Учительница всё наказывала - обязательно, будто, ши-ко-ладу?!

– Нонче и шиколадъ дятъ, моду взяли… - сказалъ чайникъ, опустилъ за прилавокъ голову и плюнулъ.
– По-богатому живёмъ.

– Пошлю!

И хляснулъ мокрымъ картузомъ о прилавокъ. Спавшая на подносик кошка вскочила и вытянулась горбомъ, и затрепыхалась клтка у потолка.

А тутъ выглянуло изъ тучи солнце, ещё косое, пробилось въ рябинахъ, засiяли блые чайники на полк, - и сразу повеселло.

– Надо ему ду, - говорилъ мужикъ, жадно потягивая кипятокъ съ блюдечка.
– Имъ и самимъ-то, сказываютъ, жрать нечего. Теперь, главное дло, въ род какъ заштрахованъ… Лсовое бы докосить, а всё дожи… На лошади-то бы я живо оборотилъ, да возка… Съ полдёнъ-то и потеряешь.

Съ чаю онъ разомллъ, и клонило ко сну посл ночной работы. Онъ сладко звалъ, показывая шишечки скулъ на тёмномъ, исхудавшемъ лиц, ерошилъ выгорвшую жидкую бороду, ещё мокрую отъ дождя, и всё встряхивался - гналъ сонъ. Чайникъ лниво подметалъ полъ, шугая метлой кошку, и пыль тянулась свтлыми столбиками въ окошки, подъ рябины, густо обвшанныя кистями.

– Ужъ и третьяго моего звать стали, какое дло!
– говорилъ и говорилъ мужикъ, посасывая сахаръ.
– Другой у меня въ аньтилерiи… всё будто въ сохранности. У теб-то одинъ?

– Одинъ… - сказалъ чайникъ.
– Тоже вонъ зовутъ.

Онъ остановился съ метлой, сморщился и подавилъ щёку.

– Видятъ, доняли тебя зубы… щёку-то разнесло! Овса паренаго прикладай. Ты овса-то укупилъ… полны анбары набилъ! Вотъ и припаривай. Баба у мен скучала… не дай Богъ! Жалостная! Прямо, поминать-былъ стали! Во!

Все говорилъ, хоть и невесёлый былъ видомъ. Звонко прикусывалъ и прихлебывалъ, и всё скрипла подъ нимъ скамейка. Допилъ чайникъ, увязалъ въ узелокъ баранки, прикинулъ на рук, - заберутъ ли всего на почт-то?
– перекрестился на хрустальную лампадку и побжалъ къ городу, за семь вёрстъ.