Погода опять насупилась, и пошёлъ дождь. Вышелъ изъ-за переборки вихрастый, круглощекiй парень, босой и распояской, потёръ глаза и ползъ подъ прилавокъ за гармоньей. Слъ и заигралъ польку. За окошками пошёлъ втеръ, завернулъ на рябинахъ листья, навалилась туча, и потемнло. Чайникъ опять приткнулся за прилавкомъ.

Принёсъ на ногахъ грязи прозжiй кирпичникъ, подъ рогожкой, и спросилъ махорки. Поерошилъ баранки и отломилъ.

– Слыхать чего у васъ про войну, ай нтъ?

– Ничего не слыхать!
– сердито сказалъ чайникъ, - а баранки не трожь.

– Ну? Ишь ты какой красивый… А болтали въ Марьин, въ трактир… Аршаву просить? Ай, плетутъ…

Парень прекратил Польку, отвалился подъ картинку короля Альберта, въ голубой лент, и заплъ, куражась:

Пишетъ-пишетъ царь германскай

Письмо русскому Царю:

Разорю твою Варшаву,

Самъ въ Рассею жить пойду!

Кирпичникъ запустилъ руку въ кисетъ, прiостановился на порог и послушалъ.

– Хорошо… - сказалъ онъ раздумчиво и пошёлъ къ лошади.

Зашёлъ измокшiй старичокъ, въ зимней шапк, босой, съ подвязанными къ мшку сапогами, и попросилъ посушиться.

– Внучка спровдать иду, сироту… въ лазарет, въ Москв, лежитъ…

– Сушись, ничего.

– А что… зд'oрово зацпили?
– спросилъ парень.

– Зд'oрово, голубокъ… такъ-то зд'oрово..! Это вотъ мсто, самая-то жись гд… - вздохнулъ старичокъ и принялся отжимать штанину.
– Выправляется, писалъ… Много ль до Москвы-то отъ васъ считаютъ? Сто-о во-о-симъ!!..

Отжался, обтёръ шапкой ноги и сидлъ тихо - слушалъ, какъ играетъ парень. Потомъ порылся въ мшк и досталъ газетку.

– Почитай-кась, писано-то чего… Въ Ручкин баба подала…

Парень поглядлъ въ газетку, повертлъ такъ и такъ, пошевелилъ губами и отдалъ.

– Тутъ про пожары… бол ничего.

– Про по-жары?! Упаси Богъ.

Въ обдъ зашли здшнiе мужики: дождь, не даётъ работать. Долго пили чай, спорили, какой будутъ итальянцы вры. И про войну спорили, почему Америка не воюетъ. Старичокъ всё слушалъ. Потомъ и самъ принялся разсказывать.

– …рука, стало быть, у его закрючена, у груди… въ кулачокъ зажата.

Такъ и ходитъ, и ходитъ. Пятеро брались оттягивать ему… ни-какъ!

– А чего было-то?
– выставилъ изъ-за прилавка голову чайникъ.

– Чего было-то… А вотъ чего было. Стало быть, въ одноей деревн, въ нашихъ мстахъ… баба померла, изба осталась. Ну, заколотили её, потому унаслдниковъ нту. Годовъ десять заколочена и заколочена. Вотъ и видютъ, ночное дло… огонёчекъ въ изб-то… теплитъ. Видать издаля, скрозь доски. Стали дознавать… А подшёлъ - нтъ ничего. Вотъ тотъ самый человкъ и говоритъ… дерзкай былъ: «все дознаю, сбирайте мн три рубли». Собрали ему три рубли… дверь отпёръ, вшёлъ. Ночевать остался. На печь залзъ, стерегётъ… Вотъ, въ самый полночь, и слышитъ… три человка вошедчи, а не понялъ… дымъ-пламень! Сли за столъ. Одинъ такъ говоритъ: «жалко мн народъ православный, хрестьянскай… Мечь мой за него, точу - не готовъ». Другой говоритъ - пущай Егорiю молются. А третiй говоритъ - пущай Ивану-Воину молются… А энтотъ опять говоритъ - а бол всего пущай Хистратигу Михаилу молются. А энти опять говорятъ: «Хистратигъ Михаилъ, когда войн конецъ, укажи строкъ-время… Жарко намъ отъ свчей-ланпадъ». А Христратигъ говоритъ: «сперва дайте мн энтого мужика, на печи лежитъ - стерегетъ, волю Божiю дознаетъ! Не дадено никому знать, супротивъ времю итить! Да-а… Придетъ пора - поску, кого знаю».

– Да-да-да… Значитъ, намекнулъ!
– сказалъ мужикъ с порзаннымъ пальцемъ и погрозилъ куколкой.
– Не дознавай…

– Такъ мужикъ и затрёсся. А его манютъ: иди, мужикъ, не бось… хитрость твою знаемъ! Всталъ онъ передъ ними ни живъ, ни мёртвъ… три рубли въ кулак зажата… Вотъ и говорятъ: «злата-серебра у тебя три рубли въ кулак зажата… люди кровь свою проливаютъ-зачищаютъ, а ты што? Показывай три рубли!» Мужикъ рознялъ кулакъ, видютъ… три рубли. «Дайте, говоритъ, ему ещё, пущай носитъ». Тутъ энти ему ещё два рубли приклали, рука-то и зачижалла… «Ступай, говорятъ, съ Богомъ… въ кулак у тебя вся судьба… придётъ время - откроется. Крпше только держи!» Вотъ мужикъ и зажался, къ грудямъ придавилъ… и нтъ ихъ, сокрылись. Поутру вытащили… какъ безъ чуры пьяный. Такъ и ходитъ… Пытали разымать-то, анъ н-этъ! и пять рублей съ имъ, а побирается…

– На каменный домъ и соберетъ… - сказалъ чайникъ.
– Къ уряднику бы, онъ бы ему разжалъ!

– Выходитъ, Хистратигъ-то за насъ… - сказалъ одинъ изъ мужиковъ.
– Энти-то его не уважаютъ, а…

– Какъ такъ, не уважаютъ!
– отозвался чайникъ.
– Онъ и у татаровъ знаменитъ!

– Онъ-батюшка на всю землю извстенъ… - сказалъ старичокъ.
– А бол къ нашей вр прислоняется.

– А скажи - Иванъ-Воинъ!
– погрозился мужикъ пальцемъ-куколкой.
– Они его никакъ не считаютъ! Нмецъ у насъ на завод праздники держалъ хорошо. Какъ праздникъ… сейчасъ детъ пиво закупать. Ужъ ему на праздникъ дв бочки навсягды привозили.

Наконецъ, разошлись. Посушился и ушёлъ старичокъ. Чайникъ опять привалился за прилавокъ. Парень поигралъ-поигралъ и ушёлъ спать за переборку. Въ чайной затихло. Часики только постукивали да постёгивало дождемъ въ окошки.

Въ шестомъ часу, въ ливень, опять зашёлъ по дорог изъ города мужикъ. Узелка уже не было, только моталась на рукав вязка смокшихъ баранокъ. Слъ къ окошку, поглядлъ на короля Альберта, на баранки и сталъ жевать. Изъ жилой половины вышла хозяйка, худощёкая, невесёлая, будто заплаканная, одтая по-простому - въ чёрномъ платк, какъ пожилая черничка. Поставила чайники и ушла къ себ.