Врядъ ли знаетъ, что и тамъ тотъ же Крестъ. Пусть ужъ лучше не знаетъ.

Не слышно п'oстука ткацкаго станка въ изб: прикрылась фитильная фабрика и не работаетъ ленты и фитили Марья, невстка. Да и времени нехватаетъ - совсмъ заслабла бабка, корову подоить не можетъ: подковырнула её война тревогами.

– Никуда старуха, отсякла… сердцемъ мается, ноги запухли… Скоро, должно, пачпортъ ей выправлять безсрочный… пожили мы съ ней, подали, всего повидали… а вотъ на закуску намъ съ ней теперь…

Дядя Семёнъ не договариваетъ, что послала имъ жизнь на закуску. Не можетъ договорить, - сводитъ въ горл. Онъ потираетъ подъ бородой, и тёмное, большое лицо его сморщено въ частую стку, и въ каждой морщинк - былое, невесёлое. О, если бы вывести ихъ, стариковъ, всхъ этихъ, доживающихъ нерадостную жизнь въ тяжкомъ невденiи, что будетъ, - вывести въ чистое поле и показать взгляду, привычно скользящему, не останавливающемуся на ямахъ и рытвинахъ расплескавшейся жизни! Остановился бы и померкъ привычно скользящiй взглядъ, не смогъ бы прямо смотрть, какъ не можно смотрть на солнце.

– Моръ на стариковъ на нашихъ… моръ… - говоритъ дядя Семёнъ.
– Бывало, одинъ-два за годъ-то улетучатся яблоки на тотъ свтъ жевать, а ноншнiй годъ мёрлы задали… шесть человкъ! Потрясенiе-скорбь, съ нутра. Какъ сухостой съ втру. Другой бы и пожилъ годокъ-другой, а тутъ одно за одно, не дай Богъ. Вотъ… съ того краю, стало быть, начинай, считай. Акимъ Волковъ - разъ. Похалъ по дрова, у чайной сталъ спицъ взять, закачнулся-закачнулся, захлюпало въ глотк - на порог и померъ, голову расшибъ… Въ Миколу ещё старуха Васёва… у той сынъ въ плну померъ, заздили нмцы…

Пересчитываетъ, а въ голубоватыхъ глазахъ вопросъ и тоска. И вспоминается мн попова вечеринка въ уздномъ городк, сидитъ на диванчик молодой псаломщикъ съ гитарой и смшливо и быстро-быстро, словно часы читаетъ, разсказываетъ о доходахъ, подыгрывая на одной струн:

– Свадьбы сократи-лись, крестьянъ совсмъ ма-ло! (на мотивъ - «только онъ прi-халъ - опять узжаетъ»).

И потомъ часто-часто, скороговорочкой:

– Производство живого товару сокращается, выручаетъ: первое - погребенiе, старухи шибко помирать принялись, въ нашемъ посад за одинъ рождественскiй постъ семерыхъ старухъ похоронили… второе - панихиды, сорокоусты, молебны, до двухъ десятковъ молебновъ каждый праздникъ, и о болящихъ, и о скорбящихъ, и благодарственные, и по общанiю… есть нкоторыя семейства - по три разныхъ молебновъ служатъ, и просфоръ больше неизмримо, на Рождество было тысяча триста сорокъ просфоръ! Батюшка подымался съ трехъ часовъ утра раннюю обдню служить… иконы и крестъ несравнимо щедре принимаютъ, на поминъ души вклады… Канительщика нашего компаньонъ отъ холеры померъ, въ обозной канцелярiи былъ, пороху и не нюхалъ - въ честь его тыщу рублей вкладъ внесли. Печа-альная комбина-цiя жи…и…зни… (на мотивъ - «вотъ мчится тройка почтова-а-я…»).

Тряхнулъ рыжимъ хохломъ, ударилъ всей пятернёй по струнамъ и ухнулъ, словно провалился куда:

Ухъ-ухъ… глазъ распухъ,

Ры-ло перекрыло!

– Должно быть, повсюду такъ - помирай, старухи!

– Знамо… одни люди-то!

И вдругъ проясняется сумрачное лицо дяди Семёна, когда я спрашиваю про невстку.

– Съ икро-ой! Такой подарокъ намъ Михайла удлалъ… мастакъ! Былъ у насъ къ масленой въ побывку, на десять дёнъ его отпустилъ ротный… по череду пускалъ исправныхъ, за честное слово. Какъ снгъ на голову! Ну, ладно…

Ну, вотъ и радость. Дядя Семёнъ расцвлъ, брови заиграли, лицо съ хитрецой, въ глязахъ опять потухшiе-было огоньки, рукой теребитъ меня за рукавъ - весь ожилъ.

– Браги наварили! Старуха припомнила, какъ её варить-то. Солоду да дрожжей, да сахарку, да хмельку - шапкой вздуло! Гудитъ-шипитъ! Такая брага - въ тожъ день похали мы съ Мишкой на корячкахъ… Псни гудимъ, съ Марухой ужъ онъ разошёлся, распострани-илъ! Вотъ какъ распострани-илъ! Я его раззадорилъ, правду теб скзать. Говорю: какъ же ты её такъ, пустую намъ оставилъ, такой-сякой, унтеръ-офицеръ, а ещё са-пёръ?! А она такъ и летаетъ - швыряется, какъ буря. Изъ одного стакана всё съ нимъ брагу тянула. Да чего тамъ… старуха моя напилась! Вс гудимъ, какъ гудъ какой… все перезабыли! А Михайла её охаживаетъ, Марью-то… «Я этого дла такъ не оставлю… я спецеяльно!». И старуха заинтересовалась этимъ дломъ, - мигаетъ-мигаетъ снох-то, а сама браги подливаетъ… Гуся зажарили, былъ у меня одинъ гусь завтный, на племя-былъ его, а тутъ пустилъ, съ кашей поли. Потомъ, значитъ, свинина у меня ещё солилась… ужъ и лъ! Спать уходили въ холодную, подъ морозъ, - старухина примта такая… Дло житейское, скажу теб… жись! Михайла-то тожъ въ холодной зародился. И ей-то передъ нами обидно… будто чужая живетъ… пустая-то! Пять дёнъ отъ её не отходилъ! Сидятъ и глядятъ на глаза другъ дружк… Поглядлъ я на нихъ - вотъ она, жись-то! Живи и живи, работай, распостраняйся… Вдь, онъ у меня вола подыметъ! Вдь, Михайлу моего пять мужиковъ бить-былъ собирались лтошнiй годъ, изъ-за покосу вышло… раскидалъ! Дорогой человкъ для жизни, а, гляди, и не свидимся больше… Да, вотъ и подумаешь… Ну… - отмахнулся головой дядя Семёнъ отъ своей думы, - ну, и насосалъ онъ ей губы да щёки, - чисто калина ходила! Вонъ идётъ, на помин! Глянь, какая теперь! Бока-то распёрло - старуха не надивится, корову доить не даётъ, боится - не зашибла бы. Корень-то и завёлся въ дому.

Марья, невстка, возвращается съ полустанка: ходила на почту.

– Нту, чай?

– Нту.

– Стало быть, не надобна ты ему… вотъ что.

Онъ смотритъ на нее добрымъ, хозяйскимъ, взгялдомъ, заботливымъ и ласковымъ, хлопаетъ подле себя по завалинк и говоритъ:

– Присядь-ка, Маруха… устала, чай?

Она грузно садится, раскидывая синюю юбку. Чернобровенькая, пригожая, только посумрочнй стала, и подъ глазами синее - устала. Она запыхалась, - грузна очень, - и сильно оттопыривается на живот ея драповая кофта.

– Такъ-такъ - ласково говоритъ дядя Семенъ, оглядывая её.
– Ну, порадую я тебя. У образовъ тамъ… поповъ работникъ привёзъ, только-только ушла…

– Письмо?!

– Да съ патретомъ! въ Двинск сымался.

– Ой, врёшь?!
– вскрикиваетъ она, схватывается и, переваливаясь, бжитъ въ избу.

– А до него-то всё будто недовольная ходила. Молодка… глядишь - и отъ дому отобьётся. Ну, да теперь закрпилъ, крпче гвоздя пишилъ. Люблю эту самую манеру, какъ баба занята. На скотину горе смотрть, какъ не покрыта, а про живую душу чего говорить!