— «Божество мое, я получила твое письмо и не пре­мину быть на маскараде в опере; только не забудь при­колоть красную розу к своей одежде, чтобы я не ошиб­лась в том случае, если на балу окажется несколько Мефистофелей. На мне будет, как ты желал, черное домино с пучком чайных роз на левом плече, я буду ждать тебя направо возле первой ложи, как ты просил. Джемма».

— Ага! — воскликнула Руфь, падая в кресло. —Так вот оно что! Это негодная итальянская певица. Ее зовут Джеммой, я знаю. И барон изволит избирать любовниц среди жильцов своего дома. Это очень практично, но на этот раз, мой милый Самуил, ты ошибаешься в расчете.

Она торопливо вышла из кабинета и вернулась к се­бе. Хотя дверь она не могла запереть, это ее не испуга­ло. Ну, просто подумает, что забыл замкнуть, решила она. С четверть часа спустя после раздумья она, каза­лось, на что-то решилась.

— Сегодня, сеньора Джемма, вы не поедете на сви­дание,— прошептала она.— Эту записку я пошлю ва­шему старику-мужу, а так как сеньор Джакомо, гово­рят, ревнив, как турок, то он примет меры, чтобы при­готовить вам дома приятное тет-а-тет, между тем как я разыграю вашу роль на балу. О, изменник! Наконец-то ты пойман и я увижу тебя без ледяной маски бесстрас­тия и услышу как звучат твои слова любви.

С пылающим лицом Руфь села к бюро и, изменив почерк, написала: «Если вы дорожите вашей женой, не пускайте ее ехать сегодня на бал в оперу. Прилагае­мая записка докажет вам, что это совет друга.»

Положив оба листка в конверт и адресовав его Джа­комо Торелли, она пришла к себе в спальню, взяла с туалета хорошенькую с бирюзой брошку и позвонила горничной.

— Лизхен, хочешь верно послужить мне и поклясть­ся в вечном молчании обо всем, что я велю тебе сегод­ня сделать? Ты не будешь в этом раскаиваться.

Хорошенькое, оживленное лицо камеристки озари­лось радостной улыбкой, а ее хитрые глаза заметили брошку в руках госпожи.

— Ах, баронесса! Можете ли вы сомневаться в моем усердии служить вам? Конечно, я буду молчать как рыба!

— Хорошо! Возьми эту брошку за добрую готов­ность, а теперь слушай, в чем дело. Прежде всего ты должна ловко доставить это письмо синьору Торелли. Можешь ты это сделать?

— Очень легко, я хорошо знакома с его камердине­ром.и другим его лакеем.

— Затем ты должна мне достать хорошее черное домино и маску. Позаботься так же, чтобы садовая ка­литка, через которую я выйду, оставалась не запертой всю ночь, чтобы я могла свободно вернуться, никого не беспокоя. В одиннадцать часов я оденусь, и ты прово­дишь меня до фиакра. Если ты все хорошо устроишь, то завтра получишь от меня еще награду.

С лихорадочным нетерпением ждала Руфь вечера, заранее наслаждаясь неприятным разочарованием му­жа, когда он узнает, что имел любовное свидание со своей женой. Сердце ее билось радостной надеждой об­личить, наконец, человека, который ежедневно оскорб­лял ее своей холодностью. Бедная Руфь! Знай она, что Самуил просто нашел однажды на лестнице эту преда­тельскую записку, оброненную той, что должна была до­ставить ее по назначению, то, конечно, отказалась бы от своего намерения.

Между тем она наряжалась самым тщательным об­разом, желая быть красивой, когда снимет маску, и ее последний взгляд, брошенный в зеркало, убедил ее, что в черном платье, покрытом кружевами, с жемчугом на шее и в черных волосах она была удивительно хороша. Затем она надела домино, закуталась в шубу и в сопро­вождении горничной спустилась в сад.

Аллея, которая вела к калитке, всегда содержалась в порядке, даже зимой, ибо ею пользовались садовники. Беспрепятственно вышла она в переулок, в конце кото­рого ее ожидал фиакр, и несколько минут спустя карета остановилась у подъезда оперы.

Было двенадцать часов ночи, и экипажи беспрерывно подъезжали один за другим. С трепещущим сердцем Руфь вошла в залу, залитую светом. Гул нарядной и оживленной толпы, теснившейся вокруг нее, говор и смех, порой смелое обращение к щегольскому домино, все это кружило ей голову, но собрав все силы, она про­бралась к условленному месту и оперлась на колонну. Ей не пришлось долго ждать, она увидела вскоре изящ­ную фигуру Мефистофеля, пробиравшегося сквозь тол­пу, направляясь к ней. На нем был традиционный в этом случае костюм красного бархата, плащ с капюшо­ном и шпага, а на голове кожаная зубчатая шапочка, плотно облегающая лицо и скрывающая всю осталь­ную часть головы. У пояса, отделанного золотом, кра­совалась пунцовая роза.

Нервная дрожь пробежала по телу Руфи. Она, ка­залось, узнала Самуила. Без сомнения, плотно облегаю­щий костюм, обрисовывая красивые формы, значитель­но изменил его наружность. Он казался выше ростом, но рука была его — узкая, с длинными пальцами, затянутая белой перчаткой. Его же большие черные глаза, она не могла ошибиться, блестели из-под маски. В эту минуту. Мефистофель, проходя мимо, касаясь ее, ук­радкой вложил ей в руку записку и, не поворачиваясь, скрылся в толпе.

Руфь отошла в отдаленный уголок и прочла с удив­лением строки, наскоро набросанные карандашом: «Рудольф узнал о нашем свидании и наблюдает; нам на­до удалиться. Подожди меня внизу большой лестницы, я сейчас приду к тебе».